[1] Введение
Вещь в кино обычно замечают, когда она нужна действию: письмо сообщает новость, оружие создаёт угрозу, музыкальный инструмент сопровождает героя. Однако экран позволяет увидеть в знакомом предмете больше, чем его назначение. Приближение камеры обнаруживает фактуру, повтор меняет значение жеста, а свет превращает объём в плоский рисунок.
Французское авангардное кино 1920-х годов представляет особенно подходящий материал для изучения этих изменений, поскольку в нём сосуществуют бесповествовательные опыты и фильмы, сохраняющие персонажей, конфликт и последовательность событий.
Сопоставление таких произведений позволяет выяснить, что именно делает вещь выразительной и насколько её значение зависит от человека, который ею пользуется. В исследование включены пять фильмов: «Возвращение к разуму» Мана Рэя, «Механический балет» Фернана Леже и Дадли Мёрфи, «Улыбающаяся мадам Бёде» Жермены Дюлак, «Верное сердце» и «Падение дома Ашеров» Жана Эпштейна. Дадаистский эксперимент Мана Рэя и бесповествовательная работа Леже и Мёрфи сопоставляются с повествовательными поисками французского киноимпрессионизма. Эти обозначения задают границы материала, но не означают, что все фильмы внутри одной группы устроены одинаково. Две работы Эпштейна позволяют проверить это различие на материале одного режиссёра: предметная среда бытовой мелодрамы сопоставляется с интерьером фантастической истории. Отбор ограничен французским кинематографом 1920-х годов, а основным условием включения эпизода становится возможность показать, каким конкретным приёмом вещь приобретает выразительную роль.
Ключевой вопрос исследования состоит в том, как меняются функции вещи в бесповествовательном эксперименте и импрессионистской драме и какие связи с человеком при этом сохраняются.
Рабочая гипотеза заключается в следующем: выразительная функция определяется не самим видом предмета, а способом его включения в изображение, монтаж и действие. Ослабление привычной связи с человеческим жестом позволяет воспринимать вещь как материал ритма или световой формы, тогда как сохранение этой связи делает её средством раскрытия отношений и переживаний. Такое различие не предполагает двух непроницаемых групп. Один предмет может одновременно организовывать композицию, участвовать в конфликте и создавать ожидание, а один приём способен решать разные задачи в соседних эпизодах.
Под предметным миром здесь понимаются материальные вещи, которые можно выделить в кадре: посуда, механизмы, печатные издания, музыкальные инструменты, оружие, картины и ткани.
Природные явления и архитектура рассматриваются лишь там, где помогают объяснить поведение этих вещей. Человеческое тело не приравнивается к предмету; сопоставление лица, руки или движения человека с вещью служит для определения границ такого сближения. Основной единицей анализа выбран эпизод, а не отдельный красивый кадр. Для каждого примера учитываются крупность, свет, движение, повтор, соседство с другими изображениями и участие предмета в действии. Серии стоп-кадров позволяют сравнить видимые отношения, однако выводы о ритме опираются на последовательность эпизода, поскольку статичная подборка не воспроизводит его длительность.
Разделы исследования выстроены по способам изменения предметного образа.
Сначала рассматривается выделение вещи из окружения, затем её участие в ритме и преобразование в световой рисунок. Следующие разделы посвящены повседневным отношениям, изменению значения знакомого предмета и созданию тревожного ожидания. Такая рубрикация позволяет возвращаться к одному фильму с разными вопросами и сравнивать произведения внутри общей проблемы. Визуальные пары подбираются по наблюдаемому сходству или различию: предмет с рукой и без неё, повторяющаяся форма и повторяющийся жест, неподвижная вещь и меняющееся отношение к ней. Предпочтение отдаётся кадрам из самих фильмов, поскольку афиши и постановочные фотографии не доказывают особенности экранной композиции.
Текстовую основу составляют работы по теории и истории кино, исследовательские статьи и материалы музейных и архивных институций.
Рассуждения Эпштейна о фотогении помогают поставить вопрос об изменении привычного облика вещи средствами кино, но не используются как готовое объяснение каждого кадра [1, с. 293–295]. Статья Ноама Элкотта уточняет бескамерную технику Мана Рэя [6], а исследования Жермены Дюлак и эпизода ярмарки у Эпштейна позволяют соотнести визуальные наблюдения с уже существующими интерпретациями [2; 3; 9]. Каталоги Центра Помпиду и киноархивов используются для проверки авторства, датировок и особенностей версий [4; 8; 10]. Анализ строится на сопоставлении этих сведений с изображением: исторический комментарий обозначает контекст, а конкретный вывод должен объяснять видимую организацию выбранного эпизода. Звуковые сопровождения современных цифровых копий в предмет исследования не входят.
[2] Крупный план и границы предмета
Вещь без привычного места


Фернан Леже, Дадли Мёрфи. «Механический балет». 1924. Кадры из фильма.
В «Механическом балете» кухонная утварь появляется так близко, что её обычное окружение исчезает. У проволочного венчика прежде всего различимы дуги, пересечения и просветы, а возможность использовать его по назначению отступает на второй план. Рядом с механическими деталями такой предмет включается в общий ряд форм, хотя устройство машины и устройство кухонной вещи выполняют разные задачи. Каталог и образовательные материалы Центра Помпиду связывают эту организацию фильма с монтажом, фрагментацией и изменением привычного масштаба [4; 5]. Крупный план здесь важен не сам по себе: решающим становится отсутствие действия, которое объяснило бы предмет через его использование. Кадр предлагает рассматривать изгибы и блеск металла, а соседние изображения продолжают это внимание к форме. Вещь остаётся узнаваемой, но её повседневное назначение больше не определяет порядок просмотра.
Вещь без привычного места
Жан Эпштейн. «Верное сердце». 1923. Кадры из фильма.
Начало «Верного сердца» тоже приближает камеру к вещам, но результат оказывается другим. На столе видны влажные следы от посуды, затем рука протирает поверхность; бутылки, бокал и лицо Мари соединяются в короткой последовательности. Изображение не сразу даёт общее представление о кафе, зато показывает, из каких повторяющихся действий складывается положение героини в этом пространстве. В отличие от венчика в «Механическом балете», посуда не отделена от использования. Пятна означают, что здесь уже пили, тряпка продолжает чужое действие уборкой, а наполнение бокала связывает предмет с обслуживанием посетителя. Крупный план одновременно усиливает фактуру поверхности и сохраняет социальное отношение. Поэтому повышенная заметность вещи ещё не делает её самостоятельной: в данном эпизоде стол важен как место чужого потребления и работы Мари.
Зеркало организует изображение человека
Жермена Дюлак. «Улыбающаяся мадам Бёде». 1923. Кадр из фильма.
В «Улыбающейся мадам Бёде» зеркало даёт пример вещи, выразительность которой сохраняет прямую связь с человеческим лицом. В эпизоде у туалетного столика створки зеркала помещают рядом несколько отражений героини. Вместо единственного устойчивого портрета возникают сходные изображения, разделённые рамами и снятые под разными углами. Эта композиция допускает прочтение как зрительный эквивалент беспокойства, однако сама по себе многократность отражения не доказывает определённого психологического состояния. Такое значение появляется благодаря месту эпизода в истории героини и её поведению перед зеркалом. Для исследования важнее наблюдаемое устройство кадра: вещь не заполняет экран вместо человека, а меняет способ его показа. Самостоятельность предмета и его выразительность здесь явно не совпадают.
[3] Повтор и движение
Механизм задаёт рисунок движения
Фернан Леже, Дадли Мёрфи. «Механический балет». 1924. Кадры из фильма.
Механические детали в «Механическом балете» позволяют увидеть движение без необходимости объяснять работу всей машины. Шатуны, стержни и соединения появляются фрагментарно, поэтому зрителю доступен прежде всего характер перемещения: возврат, толчок, вращение, смена направления. Сопоставление этих фрагментов переносит внимание с технической причины на зрительный рисунок. Предмет не просто движется внутри кадра, он предоставляет монтажу повторяющиеся положения. Возвращение детали к исходной точке создаёт ожидание следующего цикла, а смена плана вмешивается в это ожидание. Ритм возникает на пересечении двух процессов, движения механизма и чередования изображений. Поэтому его нельзя объяснить только «механичностью» показанного мира: тот же материал можно было бы снять как последовательное описание устройства, но фильм сохраняет лишь отдельные фазы и соотношения.
Бутылки становятся рядом


Слева: Фернан Леже, Дадли Мёрфи. «Механический балет». 1924. Кадр из фильма. Справа: Жан Эпштейн. «Верное сердце». 1923. Кадр из фильма.
В одном из поздних фрагментов «Механического балета» бутылки выстроены рядом на светлом фоне. Повторяемость силуэтов делает заметными интервалы между ними и общую вертикальную направленность. В такой композиции важен не напиток и не человек, который мог бы его налить, а соотношение одинаковых объёмов внутри прямоугольника кадра. Эту сцену полезно сопоставить с началом «Верного сердца». В обоих фильмах появляется бутылка, однако у Эпштейна её наклон включён в обслуживание посетителя, а у Леже и Мёрфи ряд форм можно читать без бытового действия. Изменяется не предмет, а система связей вокруг него. Вместе с тем статичный кадр доказывает только серийность композиции; участие этого ряда в ритме раскрывается при просмотре его появления среди других фрагментов фильма.
Повтор превращает действие в мотив















