Утопия заботы, ставшая архивом: советские санатории как места памяти

Рубрикатор

1. Концепция
2. Советский санаторий как утопия
3. Заброшенные санатории как призрачная память
4. Возвращение утопии. Действующие санатории
5. Заключение

Советские санатории — это особый тип пространства. Они задумывались как места восстановления и воспитания и отлично вписывались в государственную идеологию, выстраивая представления о здоровом теле, правильном труде и дисциплине. Сегодня некоторые из этих пространств продолжают работать, сохраняя советские интерьеры и практики отдыха почти нетронутыми, другие же ржавеют и превращаются в руины. И те, и другие можно назвать «местами памяти», где она проявляется по-разному.

Изначально исследование должно было быть шире: о заброшенных советских постройках в целом и о том, как распадается советская утопия. Но затем я наткнулась на документальный проект «Каникулы в советских санаториях», инициированный британской журналисткой Марьям Омиди. Команда фотографов, которую она собрала, объездила санатории бывшего СССР и задокументировала учреждения, сохранившие свой первоначальный облик. В этих фотографиях прошлое продолжает существовать рядом с современными туристами, позволяя им испытать ностальгию или даже анемою — тоску по месту или прошлому, которое лично не застали. После знакомства с этим проектом мне захотелось сосредоточиться именно на санаториях и рассмотреть в исследовании не только заброшенные пространства, но и места, где прошлое и настоящее буквально сосуществуют.

В качестве теоретической опоры я использую несколько текстов, которые помогают рассматривать санатории как форму коллективной памяти. Центральной для исследования становится работа Майкла Белла о «призраках места». Белл пишет, что прошлое часто продолжает «обживать» место, превращая его в пространство со значением и аурой. Такой подход позволяет объяснить, почему советские санатории создают ощущение присутствия ушедшего времени и почему визуальная среда там ощущается буквально «населённой» призраками советской мечты об идеальном обществе.

Моя гипотеза состоит в том, что в заброшенных и действующих санаториях прошлое возвращается по-разному: в первых — как след несбывшейся утопии, во вторых — как управляемая ностальгия и даже бренд.

Уже в ранних публикациях о курортном отдыхе видно, что государство рассматривало санаторий как инструмент формирования «правильного» человека. В журнале «Советский Союз» за 1953 год отдых молодого шахтёра Николая Водешкина в Цхалтубо описывается как часть большой заботы государства о трудящемся гражданине: санаторий — это награда, знак признания и элемент системы, которая обещает заботиться о теле так же, как о труде.

Такой подход возник неслучайно. В 1920–1930-е годы велись активные дискуссии о том, должен ли советский курорт быть аскетичным лечебным или поощрительным пространством[3]. В итоге санаторий занял сразу две позиции: оставаясь частью здравоохранения, он постепенно превращался в место отдыха, доступ к которому контролировался и распределялся государством. Оно как бы говорило: «Трудись, будь лоялен, и мы обеспечим тебе красиво организованное восстановление.»

Эта логика просматривается и в архитектуре. Санатории 1930–1950-х годов выглядели как дворцы за счёт колоннад, широких лестниц, ампирной симметрии. Комплексы в Сочи, Сухуми и Цхалтубо стремились воспроизвести античный идеал гармонии и порядка.

В отличие от более доступных учреждений 1920-х годов, сталинские и послевоенные санатории формировали чувство исключительности, так как путёвки предоставлялись «избранным» передовикам, военнослужащим, представителям научной и творческой элиты.

Сегодня многие масштабные санатории пребывают в состоянии одновременно разрушенном и удивительно живом. Например, санаторий имени Орджоникидзе в Сочи, несмотря на осыпавшуюся штукатурку, заросшие лестницы и покосившиеся элементы, сохранил архитектурную цельность: монументальные колоннады всё ещё считываются, симметрия корпусов почти не нарушена.

Вероятно, запрет на посещение территории, хоть и почти невыполнимый в эпоху открытого интернета, стал условием относительной сохранности санатория: внутренняя аура[1] комплекса уцелела, потому что здесь запрещено «обживать» руины слишком активно.

Совсем иная судьба у Гульрипша. От санатория Смецкого остался лишь пустой каркас, то есть в отличие от Орджоникидзе, здесь тело исчезло, только «призраки» остались.

Хотя цепочка павильонов, оставшихся от грузинского курорта, сильно размылась, в них сохраняется ощущение порядка, который когда-то организовывал пространство и жизнь людей.

Такое различие в степени разрушенности похожих по структуре и идее пространств подчеркивает одну мысль из хронополитики: места живут в разных темпах времени[4]. Уровень их сохранности является не только результатом эксплуатации, но и следствием того, как государство когда-то синхронизировало ритмы жизни людей, природы и архитектуры. Санатории были встроены в советскую систему времени: они функционировали как часть идеологической машины, где рабочий должен был отдыхать с заданной регулярностью, чтобы затем производить больше.

Цхалтубо живёт на стыке прошлого и настоящего, где одна часть зданий обжита, а другая — заброшена. Эта раздробленность также порождает сосуществование в одном пространстве призраков разных времён, в том числе грузинских семей, нашедших в пространстве временное убежище, и будущих туристов.

До сих пор действующие санатории предлагают иной тип встречи с прошлым, управляемый и эстетизированный. В проекте «Каникулы в советских санаториях» особенно заметно, как прошлое становится частью продуманного пользовательского сценария. Архитектура, мебель, кафельные коридоры, аппараты для физиотерапии и даже цвет выцветших стен продолжают рассказывать о советской мечте, теперь в форме услуги. В такой ситуации прошлое работает на привлечение туристов и становится элементом брендированного опыта.

Важно и то, что в действующих санаториях прошлое становится частью экономики впечатлений. То, что Белл описывает как «призраков места», здесь нередко вызывают намеренно: советская аура используется в качестве инструмента для привлечения туристов.

Советские санатории показывают, что прошлое никогда не исчезает просто так, а только меняет форму. В заброшенных комплексах оно может ощущаться как пугающая тишина или след несбывшейся мечты из-за «пробуждения» призраков, гуляющих по дорожкам, проходящих лечебные процедуры, обедающих в пустых столовых. В работающих санаториях прошлое проявляется иначе: здесь его превращают в опыт. Люди приезжают отдохнуть в полу-советское пространство, и забота, которую обещала система, начинает работать как туристический продукт.