Original size 707x1000

Сшить нового человека: костюм и сценография советского театра 1930-х как визуальная технология

PROTECT STATUS: not protected
This project is a student project at the School of Design or a research project at the School of Design. This project is not commercial and serves educational purposes
The project is taking part in the competition

Тема моего визуального исследования о том, как в советском театре 1930-х годов сценическая площадка, костюмы, и макеты превратились в систему предписаний. Через архивные фотографии, макеты спектаклей и эскизы работа показывает, как унификация силуэта, контраст с индивидуальным и идеальным «старым» героем, а также функциональная геометрия пространства конструировали образ «нового человека». И так у нас получается, что введение здесь идёт как теорема, а визуальный ряд — её доказательство.

В целом тема советского театра обычно описывается через репертуар и режиссёрский биографии, но меня же интересует визуальная страна, такие как костюм и сценография — как технология производства социального образа. В 1930-е перестал быть местом эстетического эксперимента, он уже был частью государственной машины потому как сформировать «нового человека». Рассматриваю эскизы костюмов, архивные фотографии спектаклей и макеты никак иллюстрации, а как визуальные аргументы, которые можно прочитать. Посмотреть на силуэт, фактуру, цвет и геометрию площадки, как расположен актёр в пространстве и что они хотят сообщить этим зрителю, кто перед ними –коллективист, строитель, враг или мещанин.

Я выбрала эту тему потому что она связана именно с тем, что в 1930 –е происходило сдвиг от конструктивистской утопии 1920-х к нормативному «большому стилю». И этот переход в театре очень хорошо заметим ведь ещё недавно художник предлагал актёру функциональную проодежду, а в середине десятилетия костюм был уже в строгой иерахие, также как и сцена — дисциплинированная. Мне очень важно показать этот сдвиг по конкретным вещам, например, эскизам, фотографиям, макетом, а не по декларациям.

Для своего визуального исследования я отбираю только датированный материалы тех годов, также несколько произведений конца 1920-х, исключительно как «пролог», если они по фактам объясняет генезис приема. В В приоритет я беру опубликованные музейные эскизы, архивные снимки авторские макеты. Я стараюсь не брать реконструкции из стилизации, а если включаю, то только с пометкой «реконструкция», чтобы не смешивать исторически материал с современным. Второй критерий по которому я отбираю информацию видимость конструкции: я смотрю чтобы на изображение читали силуэты, фактуры, цветовой код, также тип пространства. И последний пункт на который я смотрю — это разнообразие театров и художников (Мейерхольд, Таиров, МХАТ, Театр Революции, Камерный театр), чтобы вывод не держался на одном примере.

Рубрикация строится не по хронологии, а по визуальным операциям, которыми театр «собирал» нового человека. Сначала это контекст и переход продежды к большому единому стилю. Затем это уже костюмы, причём как социальный концепт: кожанка, у них формы, обувь, шинель, и отсутствие индивидуальных деталей. Талия это уже стенография, как пространство массы: платформа, строгая геометрия, синхронное движение, станки и платформы. Далее — кейсы
(«Оптимистическая трагедия», «Пиковая дама», «Дама с камелиями», «Клоп» как пограничный пример). Отдельный блок — антигерои и гротеск. Финал — сопоставление утопического и нормативного полюсов.

Ключевой вопрос стоит в том: какими визуальными средствами советский театр 1930-х конструировал образ «нового человека» и как в этом языке соотносятся утопия коллективного тела и нормативная дисциплина большого стиля? Гипотеза: стенография и костюм работали не как украшения, а как большая система предписаний; «новый человек» конструировался через унификацию силуэта, геометрия, которая функционировала бы, также контраст с индивидуализированным «старым» героем. Ещё текстовые источники я выбираю по принципу документы, а именно статьи и письма Мейерхольда, Таирова, художников), профессиональная история сценографии, работы по визуальной культуре сталинизма.

«От функционального комбинезона к нормативной форме».

В этом разделе собраны вещи конца 1920-х — начала 1930-х, которые показывают генезис приема. Продежда конструктивистский станок тогда ещё не предлагала актёру свободу движения, но при этом уже в «Бронепоезде 14-69», а также ранних эскизах театра революции уже видно, как функциональность начинает подчиняться идеи порядка. Это и есть пролог главное сдвигу, тому самому: от утопия равенства к иерархии и дисциплине.

Original size 939x900

В. Ф. Степанова. Эскиз костюма Расплюева к спектаклю «Смерть Тарелкина» по пьесе А. Сухово-Кобылина. 1922. Бумага, тушь, белила, кисть. Москва, Государственный театр имени Вс. Мейерхольда. ГЦТМ им. А. А. Бахрушина (КП 180169/528).

Это один из ранних театральных опытов Степановой, где ещё сильна связь с гротеском, но уже виден принцип геометризации силуэта. Костюм Расплюева — не бытовая одежда, а сценический, который «назначает» персонажу социальную роль. В проекте он важен как пролог: утопия функциональности ещё не стала нормативной униформой 1930-х.‌

Original size 1022x1200

В. Ф. Степанова. Комплект одежды к спектаклю «Смерть Тарелкина». 1922 (эскиз); 1979 (изготовление). Хлопчатобумажная ткань. Русский музей (ОПИ/Б-1639/а, б,в).

Реконструкция 1979 года по авторскому эскизу показывает, как замысел 1922 года был понят позже: функциональный крой и минимум декора. Это «чистый» пример проекта, от которого в 1930-е произойдёт сдвиг к дисциплине и иерархии.‌

Original size 686x1000

А. М. Родченко. Эскиз костюма «Фигура в спецодежде и противогазе» к спектаклю «Клоп». 1929. Бумага, карандаш. ГЦТМ им. А. А. Бахрушина.

Плакатность и геометризм: костюм работает как сатирический знак, а не как униформа. Родченко доводит до предела конструктивистскую логику «костюм = конструкция», но это ещё не нормативный образ «нового человека» 1930-х. Пограничный пример.

Original size 707x1000

А. М. Родченко. Эскиз костюма «Фигура в спецодежде и противогазе» к спектаклю «Клоп». 1929. Бумага, тушь, гуашь, карандаш. ГЦТМ им. А. А. Бахрушина.‌‌

Геометрические формы и минимум деталей: костюм работает как сатирический знак, а не как нормативная униформа. Это грань, где конструктивизм 1920-х еще не сменился дисциплиной 1930-х.

Original size 2492x1602

Фотография сцены из спектакля «Бронепоезд 14-69». МХАТ, 1927. Художник В. Симов. (Архивная публикация).

Бытовая деталь и героический пафос соединяются: бронепоезд становится частью сценографии, техника включается в героический нарратив. Это переход к «новому реализму», где пространство уже не абстрактно, а идеологически заряжено. Однако костюм здесь ещё не унифицирован.

Original size 748x1000

Дейнека А. А. Эскиз костюма. Мезальянсова. Москва, Государственный театр имени Вс. Мейерхольда."Баня» 1930 г.

Костюм Мезальянсовой из «Бани» — пример сатирического «адреса»: он показывает через бытовые детали и характерный силуэт художник маркирует тип обывателя, от которого «новый человек» должен дистанцироваться. Это ещё не какие-то нормативные костюмы, но уже точный социальный код.

Original size 1414x2000

В.А. и Г. А. Стенберг. Эскиз женского костюма. Бетти Лекси. Москва, Государственный Камерный театр. «Опера нищих» («Трехгрошовая опера»). Премьера 24 января 1930 г. Бумага, графитный карандаш, цветные карандаши, акварель, гуашь. Театральный музей (КП 238272/1632).

Костюм Бетти Лекси строится на контрасте «дна» и внешней респектабельности: фактура и крой работают как классовый код, который можно узнать мгновенно. Визуальный язык 1930 года еще балансирует между гротеском и социальной типизацией.

Original size 1000x973

В. А. Шестаков. Эскиз костюма. Кречинский. Москва, Государственный театр имени Вс. Мейерхольда. «Свадьба Кречинского». 1933 г. Бумага на картоне, гуашь, цветной карандаш. ГЦТМ им. А. А. Бахрушина (КП 180169/1291).

Костюм Кречинского — образец социального «адреса»: строгий силуэт и аккуратность без какой-то индивидуальности. Перед нами делец, маскирующийся под «своего», и костюм работает как классовый код, а не как характер.

Original size 1000x992

В. А. Шестаков. Эскиз костюмов. Роли Лакея и Татарина. Москва, Государственный театр имени Вс. Мейерхольда. «Свадьба Кречинского». 1933 г. Бумага на картоне, карандаш, цветной карандаш, акварель, бронза. ГЦТМ им. А. А. Бахрушина (КП 180169/1306).

Два типа «обслуживающего» мира в одном листе: костюмы работают как ярлыки, мгновенно читаемые зрителем. Это не характеры, а социальные функции, визуально закрепленные художником.

Original size 1000x973

В. А. Шестаков. Эскиз костюма. Содержатель кухмистерской. «Свадьба Кречинского». Бумага на картоне, карандаш, цветной карандаш, гуашь. ГЦТМ им. А. А. Бахрушина (КП 180169/1304).

Костюм содержателя кухмистерской — еще один пример социальной типизации через мелкие детали. Художник не «описывает» персонажа, а сразу задает его место в социальной иерархии через крой и аксессуары.

Original size 755x1000

А. М. Родченко. Эскиз костюма. Смирительная рубашка для 7 картины. «Клоп». 1929 г. Бумага, карандаш. ГЦТМ им. А. А. Бахрушина (КП 180169/126).

Смирительная рубашка — предельный случай «костюма как предписания»: одежда физически ограничивает тело. В «Клопе» это еще гротеск, но по принципу «костюм управляет человеком» уже сформулирован и станет основой нормативного образа 1930.

Сшить нового человека: костюм и сценография советского театра 1930-х как визуальная технология
Project created at 21.11.2026
adcr.dafes
The Art Directors Club of Russia sets the benchmark for creative excellence in design and advertising, serving as a central hub where industry professionals connect. Since 2004, the Club has hosted the ADCR Awards—a premier national competition celebrating creativity, design, and advertising. The core mission of the awards is to champion agencies and independent creators making their mark in the local market. By presenting this honor on behalf of the professional community, the Club reaffirms its endur... Show more
adcr advertising
adcr design
adcr students and young creators