Original size 736x920

Название

PROTECT STATUS: not protected
This project is a student project at the School of Design or a research project at the School of Design. This project is not commercial and serves educational purposes

Иранский кинематограф 1990-х годов развивался в условиях культурных и социальных изменений, связанных с последствиями Исламской революции 1979 года и ирано-иракской войны 1980–1988 годов. Установившаяся после революции система государственного регулирования кинопроизводства вынуждала? иранские режиссёры обращались к различным художественным стратегиям, позволявшим косвенно затрагивать социальные и политические вопросы [1, 2, 4].

big
Original size 1920x1080

Одной из наиболее характерных особенностей этого направления стало взаимодействие на границе между документальным и игровым кино. Иранские режиссёры активно использовали непрофессиональных актёров, реальные пространства, реконструкции действительных событий и включение процесса съёмки в структуру фильма.

Как отмечает Уильям Сиска, повествовательная последовательность нарушается, когда «причинно-следственная цепь, мотивирующая действие и развивающая сюжет, прерывается или запутывается» [3, с. 286; цит. по 4]. др цитата

Гипотеза исследования заключается в том, что саморефлексивность в иранском кино 1990-х годов позволяет поставить под сомнение первоначальное понимание событий и останавливает привычное восприятие повествования, побуждая зрителя к рефлексии над фильмом, прошлым, собственным положением внутри кинематографического опыта или отношением к героям.

big
Original size 1920x1080

Хронологические рамки исследования охватывают 1990-е годы. Выбор этого периода обусловлен тем, что тогда в творчестве нескольких ведущих иранских режиссёров появляется ряд фильмов, в которых саморефлексивность становится одним из основных принципов повествовательной организации. Если истоки иранской новой волны относятся ещё к концу 1960-х годов, то в 1990-е эксперименты с границей между документальным и игровым кино, демонстрацией кинопроизводства и реконструкцией действительных событий получают особенно последовательное развитие [1, 2]. Кроме того, выбранное десятилетие позволяет рассмотреть эти приёмы в творчестве режиссёров разных поколений — Киаростами и Махмальбафа, начавших работать раньше, и Панахи, дебютировавшего в полнометражном кино в середине 1990-х годов.

Original size 1920x1080

В качестве исследовательского материала были выбраны шесть фильмов: «Крупный план» (реж. А. Киаростами, 1990), «Сквозь оливы» (реж. А. Киаростами, 1994), «Салам, кино!» (реж. М. Махмальбаф, 1995), «Мгновение невинности» (реж. М. Махмальбаф, 1996), «Вкус вишни» (реж. А. Киаростами, 1997) и «Зеркало» (реж. Д. Панахи, 1997). Выбор этих произведений обусловлен наличием конкретных эпизодов, в которых привычное развитие повествования нарушается, а внимание зрителя переключается на иной аспект происходящего. Кроме того, фильмы позволяют сопоставить различные способы достижения подобного эффекта.

Цитата про приемы

Структура исследования строится вокруг трёх способов нарушения повествования и переключения зрительского внимания. Первая часть посвящена прерыванию повествования посредством демонстрации съёмочного процесса. Вторая часть посвящена повторению и реконструкции событий как способам изменения зрительской интерпретации. Третья часть рассматривает вмешательство режиссёра в развитие экранных событий. Анализ сосредоточен на том, как обнаружение авторского вмешательства переключает внимание зрителя с поведения героев на обстоятельства, в которых это поведение возникает, и позволяет иначе оценить их поступки.

Работа обращается также к конкретным кинематографическим средствам, обеспечивающим повествовательные разрывы. Рассматриваются монтажные переходы, положение камеры, работа со звуком и др.

Теоретическую основу исследования составляют академические работы по истории нового иранского кино, кинематографической саморефлексивности и проблеме зрительской интерпретации. Исторический и культурный контекст рассматривается с опорой на четвёртый том исследования Хамида Нафиси A Social History of Iranian Cinema и сборник The New Iranian Cinema: Politics, Representation and Identity под редакцией Ричарда Таппера [1, 2]. Для определения саморефлексивности и повествовательного разрыва используются работа Уильяма Сиски Metacinema: A Modern Necessity и статья Пардис Минучехр [3, 4]. Исследование Лоры Малви служит основой для анализа повторения и зрительской памяти [5], а статья Аньес Девиктор и Амели Нёв-Эглиз Soft Epiphanies позволяет рассмотреть изменение зрительской интерпретации на материале «Крупного плана» [6]. Дополнительное значение имеют работа Антонио Траверсо и Мартина Мхандо о фильме «Салам, кино!» [7] и исследование Люсии Нагиб, посвящённое кинематографической саморефлексивности Джафара Панахи [8].

Демонстрация съёмочного процесса название другое надо

Одним из наиболее характерных приёмов саморефлексивного иранского кино 1990-х годов стало включение съёмочного процесса в структуру фильма. Появление режиссёра, съёмочной группы или актёров вне исполняемых ролей нарушало привычную последовательность повествования. В результате демонстрация съёмочного процесса приобрела двойственную функцию: с одной стороны, она прерывала развитие истории и разрушала иллюзию самостоятельного существования показанных событий, а с другой — позволяла зрителю пересмотреть своё отношение к происходящему. Внимание переносилось с действий персонажей на обстоятельства, в которых эти действия были организованы и сняты.

Original size 1920x1080

Этот приём проявляется в «Зеркале» Джафара Панахи (1997). Первая часть фильма выстроена как реалистическая история девочки Мины, которая после окончания школьных занятий пытается самостоятельно добраться домой. Камера последовательно сопровождает её перемещения по Тегерану, фиксируя оживлённые улицы и случайные встречи.

Однако приблизительно в середине фильма эта последовательность неожиданно нарушается. Во время поездки в автобусе Мина поворачивается непосредственно к камере, после чего за кадром раздаётся замечание с требованием не смотреть в объектив. Девочка отказывается продолжать съёмку, снимает гипс с руки и заявляет, что больше не хочет играть. В этот момент зритель впервые получает прямое подтверждение того, что наблюдаемая история была постановочной, а поведение героини подчинялось заранее установленному сценарию [9].

Нарушение повествования происходит не через обычный монтажный переход или смену места действия, а непосредственно внутри уже развивающейся сцены. До этого момента камера выступала для зрителя как условно невидимый наблюдатель, однако обращение девочки к объективу и последующее появление съёмочной группы делают процесс кинопроизводства частью происходящего. Пространство кадра перестаёт ограничиваться историей Мины: зрителю открывается присутствие людей, ранее остававшихся за пределами изображения. Панахи не завершает фильм после отказа актрисы. Съёмочная группа решает продолжить наблюдение за Миной, которая самостоятельно покидает площадку и отправляется домой. Камера начинает следовать за ней на расстоянии, фиксируя её перемещения по городу уже в рамках другой, внешне документальной ситуации.

Однако особенно важным оказывается то, что после отказа Мины от роли её действия продолжают повторять первоначальный сюжет. Девочка по-прежнему пытается добраться домой, обращается к прохожим и перемещается по тем же городским пространствам. Несмотря на формальное прекращение постановочной истории, её основная ситуация сохраняется. В результате зритель сталкивается с двумя внешне сходными вариантами одного повествования: первым, представленным как игровая история, и вторым, предложенным как непосредственная фиксация происходящего. Возникает вопрос о том, насколько они действительно различаются, если действия девочки практически не меняются, а съёмочная группа продолжает организовывать доступ зрителя к её поведению.

Люсия Нагиб в исследовании Realist Cinema as World Cinema обращает внимание на неоднозначность этого перехода. По её мнению, кажущийся спонтанным отказ Мины также может быть частью постановки, поскольку фильм продолжает фиксировать происходящее с помощью другой камеры [8]. Это обстоятельство не позволяет считать вторую часть «Зеркала» безусловно документальной. Напротив, она обнаруживает, насколько трудно провести окончательную границу между реальным событием и его кинематографическим воспроизведением.

Особенно заметно изменение характера изображения. Если в первой части операторская работа подчинялась необходимости сохранять героиню в центре повествования, то после разрыва Мина периодически исчезает из поля зрения. Между камерой и девочкой оказываются прохожие, автомобили и элементы городской среды, препятствующие непрерывному наблюдению. Изображение становится менее устойчивым, а съёмочная группа вынуждена постоянно искать положение, позволяющее продолжать следить за героиней [8, 10]. Важную функцию в этой части фильма выполняет звук. Несмотря на то что камера периодически теряет девочку из виду, её голос и окружающие шумы продолжают передаваться через закреплённый на одежде микрофон. В отдельных эпизодах связь с ним нарушается, и зритель на некоторое время лишается возможности слышать происходящее рядом с героиней. В результате изображение и звук перестают восприниматься как полностью согласованная система наблюдения.В финале Мина добирается домой и снимает с себя микрофон, окончательно прекращая наблюдение съёмочной группы. Её отказ от участия в фильме становится последовательным: сначала девочка отказывается играть роль, а затем лишает кинематограф возможности продолжать фиксировать её действия.

Несколько иной характер приобретает этот приём в фильме Аббаса Киаростами «Вкус вишни» (1997). В отличие от «Зеркала», где повествование прерывается приблизительно в середине картины, здесь демонстрация съёмочного процесса появляется в самом финале, после продолжительного развития основной истории. Фильм рассказывает о господине Бадии, который намеревается покончить с собой и ищет человека, согласного похоронить его после смерти. Большая часть действия строится вокруг поездок героя по окраинам Тегерана и разговоров с людьми, которым он предлагает выполнить эту просьбу. Камера преимущественно фиксирует Бадии внутри автомобиля или на фоне пустынных холмистых пейзажей. Продолжительные планы, размеренное движение машины и отсутствие подробной информации о прошлом персонажа создают атмосферу неопределённости.

Подобная организация изображения последовательно направляет внимание зрителя на внутреннее состояние главного героя и на вопрос о его дальнейшей судьбе. Несмотря на многочисленные разговоры Бадии с пассажирами, фильм не предлагает однозначного объяснения причин его решения. По мере развития повествования напряжение всё сильнее связывается с ожиданием финального события — смерти героя или его возможного отказа от самоубийства. Кульминационным становится эпизод, в котором Бадии ночью приезжает к заранее подготовленной могиле и ложится в неё. Камера показывает его лицо на фоне темноты, затем изображение сменяется почти полной чернотой. Зритель продолжает слышать звуки грозы и дождя, однако больше не получает визуальной информации о состоянии героя. Примечательно, что Киаростами не показывает ни смерть Бадии, ни его спасение. Вместо этого фильм на некоторое время лишает зрителя изображения, оставляя центральный вопрос повествования без ответа.

После продолжительной темноты возникает совершенно иное изображение. Вместо ночного пейзажа зритель видит освещённые солнцем холмы, цветущие деревья и группу солдат. При этом заметно изменяется качество съёмки: привычное кинематографическое изображение сменяется зернистой видеозаписью, выполненной с помощью портативной камеры. Движение изображения становится менее устойчивым, а композиция приобретает характер съёмки, не предназначенной для включения в основное повествование. Постепенно становится понятно, что зрителю показывают процесс работы над фильмом. В кадре появляются участники съёмочной группы, режиссёр Аббас Киаростами и актёр Хомаюн Эршади, исполнивший роль Бадии. Последний свободно передвигается по площадке и передаёт режиссёру сигарету. Таким образом, персонаж, чья возможная смерть только что была центральным предметом зрительского внимания, неожиданно появляется уже в качестве актёра вне своей роли [11].

Однако демонстрация съёмочной группы не отвечает на вопрос о судьбе персонажа. Появление Хомаюна Эршади свидетельствует только о том, что зритель видит актёра, но не даёт оснований утверждать, что Бадии остался жив. Таким образом, финальный эпизод не разрешает первоначальный конфликт, а прерывает саму возможность получить привычную сюжетную развязку. Подобное решение позволяет переключить внимание с ожидаемого результата истории на её содержание. До финального разрыва зритель преимущественно следил за попытками Бадии найти помощника и ожидал ответа на вопрос о его смерти. После появления съёмочной группы центральное значение приобретают уже предшествующие разговоры героя о жизни, её ценности и возможности изменить собственное решение. Важную роль играет и возвращение к ранее показанным визуальным мотивам. Пустынные холмы, по которым Бадии перемещался на протяжении фильма, в видеоэпилоге оказываются покрыты зеленью. Пространство, прежде связанное с одиночеством и приближением смерти, теперь заполнено движением, светом и человеческим присутствием.

Такое противопоставление позволяет иначе воспринять содержание предыдущих эпизодов. В частности, рассказ таксидермиста Багери о том, как вкус плодов заставил его отказаться от самоубийства, приобретает дополнительное значение. Если в основном повествовании его слова были лишь одной из возможных попыток убедить Бадии сохранить жизнь, то финальный эпизод визуально возвращает зрителя к мотивам природы, повседневного удовольствия и продолжения существования. Джонатан Розенбаум в статье Fill in the Blanks рассматривает финал фильма не как обычный эффект дистанцирования, а как возможность выйти из состояния одиночества, с которым зритель был связан на протяжении истории Бадии. По его мнению, появление съёмочной группы и цветущего пейзажа создаёт противоположное ощущение — коллективного присутствия и возвращения к жизни [12].

Особенно важную роль здесь играет контраст двух способов изображения. Основная часть фильма отличается относительно устойчивой композицией, приглушёнными цветами и длительным наблюдением за одиноким персонажем. Финальный эпизод, напротив, демонстрирует подвижную видеокамеру, яркое дневное освещение, зелёную растительность и присутствие большого количества людей. В результате переход оказывается заметным не только на сюжетном, но и на визуальном уровне. Различие между киноплёнкой и видеоизображением подчёркивает смену повествовательного режима: зритель больше не наблюдает за историей Бадии, а оказывается перед изображением условий её создания.

Название
Project created at 16.11.2026
adcr.dafes
The Art Directors Club of Russia sets the benchmark for creative excellence in design and advertising, serving as a central hub where industry professionals connect. Since 2004, the Club has hosted the ADCR Awards—a premier national competition celebrating creativity, design, and advertising. The core mission of the awards is to champion agencies and independent creators making their mark in the local market. By presenting this honor on behalf of the professional community, the Club reaffirms its endur... Show more
adcr advertising
adcr design
adcr students and young creators