РУБРИКАТОР
ВВЕДЕНИЕ
КОНЦЕПЦИЯ
ЧАСТЬ I. Восток для «внутреннего» зрителя: пространство прогресса и преобразований
ЧАСТЬ II. Восток для «внешнего» зрителя: романтизация образа «Другого»
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Список использованных изображений
Библиография
ВВЕДЕНИЕ
На советском агитационном плакате «Я сейчас тоже свободна!», предназначенном для «внутреннего» зрителя, изображена девушка, отбросившая на землю ткань: ее взгляд устремлен вверх, в руках она держит красное знамя. Слева от нее стоят ее родственники, указывающие на мечеть, справа же молодые люди зовут ее вступить в Комсомол. Плакат поделен на две части: слева зрителю представляют «традиционную», т. е. «устаревшую» жизнь, а справа «революционную», т. е. «современную». На туристическом плакате «Советская Центральная Азия: три советских республики: Узбекистан, Туркменистан, Таджикистан», предназначенном уже для зрителя «внешнего», изображена молодая девушка в традиционном наряде с характерным орнаментом. На ее лице нежная улыбка, в руках она держит корзину с только что собранным хлопком. На ее фоне, в теплых оттенках, узнается мечеть, возле которой припаркован современный автомобиль. Справа, вдалеке, виднеется современный советский город.


Плакат «Я сейчас тоже свободна!». 1921 год. Плакат «Советская Центральная Азия: три советских республики: Узбекистан, Туркменистан, Таджикистан». 1930-е гг.
Перед нами парадокс советской визуальной культуры в изображении Средней Азии в 1920-х — 1930-х гг.: географический регион, который «внутреннему» зрителю предлагалось «осовременить», отбрасывая старые, неугодные более аспекты, «внешнему» зрителю продавалось как нечто «другое», увлекающее своей «инаковостью», соединением традиционного и современного.
КОНЦЕПЦИЯ
В советском искусстве 1920–1930-х годов образ Востока приобретал совершенно разные значения: в агитационных плакатах традиционный уклад жизни «устаревший», «неправильный», его необходимо было изменить. В туристической же рекламе традиционная одежда, архитектура и восточные мотивы становились частью привлекательного образа страны, являлись маркером «Другого». Каким образом один и тот же регион мог одновременно изображаться как пространство социальных преобразований и как мир, интересный именно своей «инаковостью», т. е. традиционностью?Объектом исследования выступает советская тиражная графика 1920–1930-х годов и станковая живопись того же периода. Предметом исследования является визуальное конструирование образа советской Центральной Азии для «внутреннего» и «внешнего» зрителя в период 1920-1930х годов. В настоящем исследовании будут рассмотрены механизмы художественной репрезентации, благодаря которым определённый набор мотивов получал различное значение в зависимости от поставленных автором произведения задач и его предполагаемой («целевой») аудитории.Под Центральной Азией в настоящем исследовании понимаются, прежде всего, территории Узбекистана, Туркменистана и Таджикистана, а также привлекаются материалы Казахстана и Кыргызстана. Для каждого произведения по возможности указывается точный региональный контекст.
Основную часть визуального ряда составляет тиражная графика, прежде всего агитационные изображения, связанные с советской Центральной Азией, а также туристические плакаты, рассчитанные на зарубежного, то есть «внешнего» зрителя. Для сопоставления используемых художественных приемов дополнительно привлекаются произведения А. Волкова, У. Тансыкбаева и С. Чуйкова. В настоящем исследовании живопись рассматривается как дополнительный материал, позволяющий выявить сходства и различия в художественных способах репрезентации образа Востока.Исследование построено по принципу объединения схожих визуальных мотивов в противовес хронологическому (поэтапная эволюция образов). Изображения отобраны по наличию одного или нескольких признаков: наличию определенной фигуры (персонажа), элементам традиционной одежды и роду деятельности; узнаваемой композиционной модели (центральная ось, диагональ, кадрирование, повтор). Для каждого произведения учитываются авторство, датировка и жанр изображения, предполагаемая, т. е. «целевая» аудитория. При анализе основное внимание уделяется композиции, цвету, организации пространства, а также тому, какое значение эти художественные средства придают сюжету.
Основой для теоретической рамки выступает концепция ориентализма Эдварда Саида, рассматривающая «Восток» не как нейтральное и самоочевидное понятие, а как исторически сформированный образ, формируемый путем противопоставления Востока остальному, «внешнему» миру.


Эдвард Саид. Обложка книги «Ориентализм» Эдварда Саида на русском языке, издательство «Гараж».
Ориентализм — это стиль мышления, основанный на онтологическом и эпистемологическом различии между «Востоком» (the Orient) и (в большинстве случаев) «Западом» (the Occident).
Применение модели Саида к советскому контексту требует определенной осторожности: советская национальная политика и отношения между союзными республиками не могут приравниваться к тем формам западного колониального господства, которые анализировал автор. Тем не менее, сама концепция позволяет рассмотреть, каким образом образ Востока формировался через выделение определенных культурных признаков и их противопоставление представлению о современности.
В исследовании Н. В. Сафоновой «Ориентализм советских плакатов» также обращается внимание на различие между внутренней и внешней репрезентацией советского Востока. Автор отмечает, что в агитационных плакатах, предназначенных для советских граждан, изображение восточных республик постепенно сближалось с общесоюзным художественным языком. Использовались элементы конструктивизма, фотомонтаж, образы рабочих и колхозников, а национальная специфика передавалась через отдельные детали одежды, характерные черты внешности или надписи на местных языках. В туристических же плакатах, предназначенных для зарубежной аудитории, напротив, активно использовались узнаваемые образы Востока, связанные с представлениями об экзотике и традиционной культуре. Так, в плакатах «Интуриста» архитектурные памятники, национальная одежда и орнаменты могли становиться основными элементами композиции, а образы местных жителей приобретали более декоративный и романтизированный характер. При этом художники обращались к художественным приемам, распространенным в международной туристической рекламе, в частности к стилистике модерна и ар-деко.
Таким образом, различие между репрезентацией Востока для «внутреннего» и «внешнего» зрителей заключалось не только в выборе конкретных сюжетов, но и в способах их художественной организации. Один и тот же мотив (изображение женщины в национальной одежде), мог использоваться как для репрезентации необходимых социальных преобразований, так и для создания привлекательного, продаваемого образа. Именно это различие представляется наиболее интересным для настоящего визуального исследования.
Ключевой вопрос настоящего исследования: каким образом различались художественные средства репрезентации советской Центральной Азии в произведениях, ориентированных на «внутреннего» и «внешнего» зрителя, и как эти различия влияли на формирование образа Востока?
В качестве гипотезы выдвигается предположение, что визуальный образ советской Центральной Азии определялся не только изображенным сюжетом или набором национальных признаков, но и художественными средствами, с помощью которых эти признаки представлялись зрителю. В агитационной графике они преимущественно включались в образы социального преобразования, тогда как в туристической рекламе могли использоваться для создания представления о традиционном Востоке как о «Другом». Сопоставление этих изображений со станковой живописью позволит уточнить, насколько подобные способы репрезентации были связаны с назначением произведения, а насколько — с интересами самих авторов.
ЧАСТЬ I. Восток для «внутреннего» зрителя: пространство прогресса и преобразований

Еще раз рассмотрим плакат «Теперь я тоже свободна!»: событие строится вокруг фигуры молодой женщины в центре изображения. Ее поза и взгляд разворачивают композицию в сторону воображаемого будущего, в то время как оставленные позади персонажи обозначают мир, от которого следует отказаться. Сюжет прочитывается даже без знания языка надписи, поскольку основные отношения заданы движением и разделением групп. Здесь «Восток» не просто изображен: он «представлен сценой изменения, в которой новый порядок получает направление, а старый — фиксированное место». [5, с. 217–218].
В ксилографии Кравченко толпа образует тёмную массу, а светлый дым выступает главной вертикалью. Огонь, вокруг которого собираются люди, превращает снятие паранджи в публичное действие; лица и индивидуальные реакции вторичны по отношению к структуре коллективной сцены. Это принципиально иной медиум, чем плакат: гравюра допускает сложные тональные отношения и не сводится к лозунгу. Но она помогает понять, как мотив освобождения приобретает форму наглядного общественного ритуала [5, с. 226].
Кравченко А. И. «Сожжение паранджи». 1928. Ксилография.
В картине Чуйкова «От старого к новому» социальное изменение представлено как встреча разных пространств и типов поведения. Персонажи помещены в узнаваемую повседневную среду, и конфликт не оформлен единственным плакатным знаком. Здесь композиция заставляет считывать не только лица, но и отношения между группами. Здесь важна сама идея «перехода», ставшая одним из центральных сюжетов советской репрезентации Центральной Азии [8, p. 148–151].
Чуйков С. А. «От старого к новому». 1931. Холст, масло.
Плакат «Мы — стахановцы» связан с закавказским материалом; он нужен лишь для сопоставления, а не для расширения географии исследования. Женщина показана как действующая работница в производственном пространстве. Костюм и детали окружения уточняют локальность, но композиционный центр занят её трудовым статусом. Внешность не исключает региональных маркеров, однако они подчинены общесоюзному сюжету производственного успеха. Это точка сравнения с туристическими образами работниц, которые рассматриваются далее [5, с. 224–225].
«Мы — стахановцы». 1936. Агитационный плакат.
В «Окучке хлопка» Волкова плотно сцепленные фигуры и напряженные изгибы тел не создают спокойной картины благополучия. Пространство сжато, движения пересекаются; труд выглядит физически тяжёлым. Такая композиция удерживает опыт модернистской деформации формы и не до конца совпадает с идеологическим ожиданием ясного оптимизма. Монография Абыкаевой-Тизенхаузен рассматривает подобные произведения на фоне давления нормативных художественных моделей [8, p. 96; 166–171].
Волков А. Н. «Окучка хлопка». Начало 1930-х. Холст, масло.
В «Обмолоте» Акылбекова механизированный процесс показан в открытом ландшафте. Машина выделяется размерами и конструктивной формой, но люди по-прежнему распределены вокруг неё. Идея прогресса представлена не диагональю лозунга, а взаимодействием техники, животных, местности и труда. Такой сюжет наглядно демонстрирует, что «новое» в живописи могло быть оформлено через наблюдаемую деятельность, без обязательного фотомонтажа [8, p. 217].
Акылбеков С. «Обмолот» (Threshing). 1936. Холст, масло.
В «Ликвидации неграмотности» смысл строится вокруг совместного чтения и письма. Люди сгруппированы возле стола; лица и документы образуют центр композиции. Вместо образа одиночного героя художник показывает коммуникацию — передачу знания между персонажами. Так социальный проект переводится в визуальную драматургию повседневности. И всё же название картины помещает частный эпизод внутрь официального языка преобразования общества [8, p. 210].




