Original size 1140x1600

Возвышенное и космический ужас в игре Prey (2017)

This project is a student project at the School of Design or a research project at the School of Design. This project is not commercial and serves educational purposes

Концепция

0
1/3

The Art of Prey / плакаты и арт к игре

В классической эстетике, в том числе у Канта, возвышенное связано с опытом несоразмерности: там, где воображение ломается о чрезмерно большое или чрезмерно мощное, а разум, напротив, пробуждается и осознает собственное превосходство над природой. Однако в современном мире те ситуации, которые раньше считались сценами возвышенного (горные пики, океанские штормы, ночное небо), оказываются частью постоянного визуального шума. Мы видим «величественное» вперемешку с новостями и рекламой, и переживание собственной несоразмерности миру легко растворяется в потоке изображений. Именно поэтому мне кажется принципиально важным спросить, в каких формах мы переживаем возвышенное в XXI веке?

В качестве такой формы я выбираю видеоигру, а точнее — игру Prey (Arkane Studios, 2017) как пример жанра immersive sim. Видеоигра здесь интересует меня как особый тип художественного опыта, где эстетическое переживание не ограничивается созерцанием: игрок действует внутри мира, проверяет границы возможного, несет ответственность за решения. Это особенно заметно в immersive sim, где мир игры выстроен как максимально целостная вселенная со своими внутренними правилами, которые далеко не всегда проговариваются открыто.

Такая структура, на мой взгляд, рифмуется с Кантом: как трансцендентальный субъект существует в мире явлений, заранее структурированном априорными формами и категориями, так и игрок существует внутри системы правил и механик, не выбирая их, но разворачивая в их рамках собственный опыт.

Одновременно с кантовской линией я хочу привлечь ницшеанское различие аполлонического и дионисийского. Если аполлоническое связано с формой, ясностью и оформлением, то дионисийское — с потерей контроля, экстазом, растворением индивидуальности в потоке. В контексте игр и хоррора эта дионисийская составляющая проявляется в опыте паники, утраты устойчивых опор, распада привычной идентичности. Мне важно именно это пересечение: как кантовское возвышенное, связанное с несоразмерностью и перенапряжением воображения, встречается с дионисийским ужасом и потерей формы в конкретном интерактивном опыте.

Отсюда формируется ключевой вопрос исследования: каким образом Prey конструирует опыт возвышенного и как этот опыт меняет положение субъекта (не только персонажа, но и игрока) внутри заданной вселенной? Моя гипотеза заключается в том, что Prey позволяет современному игроку пережить возвышенное не только за счет масштабного и чрезмерного, но и через специфически дионисийский опыт — потерю контроля, угрозу растворения «я», цикличность. В отличие от живописи или фильмов, где зритель остается внешним наблюдателем, игра вовлекает его в процесс, заставляет принимать решения и проживать последствия. Именно это участие, на мой взгляд, делает возможным переживание возвышенного в условиях информационной перегруженности.

Исходя из такой гипотезы, я буду отбирать визуальный материал из Prey не по принципу полноты, а по степени концентрации этого двойного опыта — кантовской несоразмерности и дионисийской потери опор. В центре анализа окажутся, во-первых, крупные пространства станции Talos I (основного места действия игры); во-вторых, эпизоды выхода в открытый космос и виды Земли и станции снаружи; в-третьих, визуальные проявления Тифонов (главных врагов в мире Prey) как радикально иного, нарушающего стабильность мира.

Текстовые источники, на которые я опираюсь, подбираются чтобы дать язык для описания собственного эстетического опыта. В основном философские источники это Кант и Ницше, задающие основной понятийный аппарат (возвышенное, априорные формы, воображение и разум, аполлоническое и дионисийское). В работе я буду не просто «подгонять» Prey под готовые концепции, а проверять на этом материале, как именно классические категории работают в новом медиуме и что с ними происходит, когда эстетическое переживание становится интерактивным.

Структурно исследование будет двигаться от теории к визуальному анализу и далее к опыту игрока. Сначала я очерчу теоретическую рамку: кантовское понимание возвышенного (математического и динамического), основные мотивы космического ужаса и ницшеанскую оппозицию аполлонического и дионисийского. Затем перейду к анализу визуальной организации Talos I и космоса вокруг нее, рассматривая архитектуру, композицию, свет и цвет как средства порождения опыта несоразмерности. После этого будет рассмотрен сюжетно-игровой слой: статус субъекта (Морган Ю и игрок), механика смерти и повторения, — то есть те элементы, через которые дионисийский аспект ужаса вмешивается в кантовскую структуру возвышенного.

Original size 4096x3072

The Art of Prey / иллюстрация к игре

Глава 1. Теоретические рамки: возвышенное, космический ужас и интерактивность

1.1. Возвышенное у Канта: математическое и динамическое

«Прекрасное в природе относится к форме предмета, которая состоит в ограничении; напротив, возвышенное может быть обнаружено и в бесформенном предмете, поскольку в нем или посредством него представляется безграничность, к которой тем не менее примысливается ее тотальность; таким образом прекрасное служит, по-видимому, для изображения неопределенного понятия рассудка, возвышенное — для такого же понятия разума.» — И. Кант «Критика Способности Суждения»

Кант вводит категорию возвышенного, когда говорит о тех эстетических состояниях, в которых чувствуется радикальная несоразмерность между человеческой способностью представлять и тем, что является предметом представления. В отличие от прекрасного, связанного с формой, гармонией и соразмерностью, возвышенное возникает там, где форма либо ускользает, либо кажется чрезмерной, а воображение как бы «ломается» о масштаб или мощь объекта. Возвышенное не просто доставляет удовольствие — оно сопровождается напряжением, тревогой, иногда даже страхом, но именно через это напряжение обнаруживается особый статус разума. Если прекрасное — свободная игра воображения и рассудка, то возвышенное это серьезное занятие воображения. «Возвышенное и несовместимо с привлекательностью; и поскольку душа не только притягивается к предмету, а все время попеременно и отталкивается им, в благоволении к возвышенному содержится не столько позитивное удовольствие, сколько восхищение или уважение, и поэтому оно заслуживает названия негативного удовольствия.»

Кант различает два типа возвышенного — математическое и динамическое.

Математическое возвышенное связано с тем, что количественно «слишком велико»: грандиозные масштабы, потенциальная бесконечность, невозможность охватить объект как целое. «Возвышенно то, в сравнении с нем все остальное мало.» Когда мы пытаемся представить бесконечную вселенную воображение не в состоянии удержать все это в одном образе. Оно вынуждено как бы «перебирать» части, но цельный образ ускользает. Именно здесь, по Канту, актуализируется разум: он не нуждается в наглядном образе и способен мыслить бесконечность как идею, выходящую за пределы чувственного опыта.

Динамическое возвышенное связано не с количеством, а с силой. Здесь речь идет не о «слишком большом», а о «слишком мощном»: о природных стихийных силах, которые могли бы уничтожить человека — буре, грозе, шторме, вулкане. «Природа, рассматриваемая в эстетическом суждении как сила, не имеющая власти над нами, динамически возвышенна.» Страх и трепет, которые вызывает созерцание таких сил, сопровождаются сознанием того, что мы находимся в безопасности: мы смотрим на бурю с берега, на вулкан с расстояния, на грозу из защищенного пространства. Мы чувствуем свою физическую уязвимость, но одновременно осознаем, что как разумные существа не подчинены слепой стихии, что в нас есть нечто, что не может быть разрушено ветром или волнами. В динамическом возвышенном природа выступает как угроза, но именно на ее фоне человек переживает собственную принадлежность к иному порядку — к порядку разума и морального закона.

Важно отметить, что у Канта двойственной оказывается структура нашего переживания возвышенного. Скорее уместно говорить о его двуступенчатости. На первой ступени возвышенное переживается как опыт несоразмерности, тревоги: воображение не справляется с заданным масштабом или мощью, тело остро ощущает свою уязвимость и хрупкость. Однако затем наступает вторая фаза, когда субъект обнаруживает в себе способность выходить за пределы чувственного и природного порядка. Именно разум позволяет нам осознать, что мы столкнулись с чем-то чрезмерным, и удержать это столкновение в мысли.

В контексте современности эта схема, на мой взгляд, усложняется не только за счет медиа шума, но и из-за радикального расширения горизонтов нашего воображения. Человек XXI века буквально живет с подсоединением к интернету, который в любой момент времени дает доступ к знаниям и изображениям в таком количестве, которое даже не могло представиться Канту. Мы привыкли смотреть на горные цепи с высоты самолета, видеть космос в цветных снимках, наблюдать катастрофы в режиме реального времени. То, что для кантовского субъекта могло быть предельным испытанием воображения, для нас часто становится обыденностью. Чтобы вообще почувствовать разрыв между возможностями представления и масштабом мира, сегодняшнему субъекту нередко требуется более высокая доза опыта: одного созерцания может оказаться недостаточно. Отсюда вытекает рабочая гипотеза данной работы: в современном мире для того, чтобы пережить возвышенное, нам все чаще необходим не только зрительский, но и интерактивный режим участия. Не просто смотреть, но быть причастным, действовать внутри ситуации — именно такие формы, к которым относится и видеоигра, потенциально способны заново запустить ту структуру опыта, о которой пишет Кант.

1.2. Космический ужас и трансформация опыта возвышенного

В статье «„Cosmic Horror“ and the Question of the Sublime in Lovecraft» Вивиан Раликас показывает, что космический ужас наследует структуру возвышенного, но радикально ее подрывает. Если у Канта столкновение с несоразмерным в конечном счете ведет к повороту в сторону разума и морального закона, то в космическом хорроре этот поворот превращается в движение вниз. Раликас пишет, что космический ужас «превращает возвышенный поворот в динамику нисхождения» («converts the sublime turn into a dynamics of descent»), а не в подъем субъекта над природой. Вместо безопасной точки обзора, с которой можно созерцать величественное на дистанции, здесь нет устойчивой позиции: субъект лишается надежной смотровой площадки и втягивается в сам катастрофический процесс («cosmic horror denies the subject a safe vantage point from which to witness the spectacle in question»).

По мысли Раликас, космический ужас не восстанавливает целостность субъекта, как это делает классическое возвышенное, а, напротив, «разъедает» индивидуальное и коллективное тело, подрывая возможность того самого «общего чувства», на котором у Канта держится опыт возвышенного. В художественных мирах космического ужаса человек больше не гарантирован как носитель значимости и разумного порядка: в «космически безразличной» вселенной ничто не гарантирует ни смысла, ни непрерывности человеческого существования, а мораль и противопоставление добра и зла оказываются продуктами самой человеческой перспективы, а не чертой мира как такового. Можно сказать, что космический ужас работает с теми же исходными элементами, что и возвышенное (масштаб, бесконечность, непостижимость), но отказывается от «утешительного» вывода о превосходстве субъекта. В этом смысле он представляет собой своего рода «негативное» возвышенное.

Хелен Де Круз в статье «Cosmic Horror and the Philosophical Origins of Science Fiction» связывает космический ужас и научную фантастику с ранними философскими размышлениями о масштабах вселенной, множественности миров и возможности чужой жизни. По ее словам, «science fiction „helps us to grapple with the dizzying possibilities that a vast universe affords, by allowing our imagination to fill in the details“ — „помогает нам справиться с головокружительными возможностями, которые открывает огромная вселенная, позволяя воображению дорисовывать детали“. Космический хоррор, в этом контексте, представляет собой ту ветвь фантастики, где эти „головокружительные возможности“ не утешают и не вдохновляют, а вызывают страх и ощущение принципиальной незначительности человека.

Это противопоставление критически важно для моей работы по двум причинам. Во-первых, оно позволяет уточнить сам предмет исследования: я рассматриваю не «возвышенное вообще», а напряженную зону между классической философской моделью возвышенного и ее модернистским, космически-пессимистическим пересмотром. Во-вторых, именно на этом разломе становится видна специфика Prey как интерактивного произведения: игра одновременно воспроизводит кантовскую двуступенчатую структуру (столкновение с несоразмерным и попытка мыслительного «выхода» за пределы чувственного) и подрывает ее, постоянно возвращая субъекта — игрока и Моргана Ю — к опыту собственной конечности, растворимости и незначительности в космическом масштабе.

Дальнейший анализ будет строиться вокруг рассуждений об этом напряжений на разных уровнях игры. Во второй главе я прослежу, как архитектура Talos I и визуальная организация космоса запускают режимы математического и динамического возвышенного, а присутствие Тифонов вводит в них мотив космического ужаса и распада формы. В третьей главе фокус сместится к субъекту: будет рассмотрено, как механика смерти и повторения, амнезия и гибридная идентичность Моргана Ю превращают классический сценарий возвышенного в сценарий, гораздо более близкий к лавкрафтовскому космическому ужасу, где никакая финальная гарантия смысла и устойчивости субъекта не дается.

1.3. Аполлоническое и дионисийское у Ницше и их связь с хоррором

Если кантовская теория дает язык для описания структуры возвышенного, то Ницше предлагает иной ракурс — через различие аполлонического и дионисийского начал в искусстве. Аполлоническое связано у него с формой, ясностью, индивидуализацией: это мир образов, очерченных фигур, рациональной дистанции. Дионисийское, напротив, связано с состояниями, в которых эта форма распадается: с экстазом, опьянением, потерей границ между «я» и «не-я», с переживанием себя как части более мощного потока.

Для Ницше трагедия возникает как единство этих двух начал: аполлоническая форма удерживает, оформляет дионисийский хаос, делает его переносимым, но не нейтрализует. В этом смысле дионисийское — всегда про риск, про потерю контроля и растворение субъекта. Музыка, хоровод, маска, кровь — все то, что выводит из состояния рациональной дистанции и возвращает к телесности, к коллективному, к тому, что не поддается индивидуальному управлению.

Хоррор, особенно в его телесных и космических вариантах, легко сопоставим с дионисийским: он подрывает устойчивые формы мира, разрушает привычные структуры восприятия, заставляет сомневаться в границах «я». Тело становится уязвимым, восприятие — ненадежным, язык — недостаточным. В космическом хорроре к этому добавляется еще и масштаб: не просто хаос в пределах человеческого мира, а столкновение с чем-то столь огромным и чуждым, что любое упорядочение кажется временным.

В контексте видеоигр дионисийское проявляется не только на уровне изображений, но и на уровне геймплея: в ситуациях, когда игрок теряет контроль, когда привычные правила вдруг перестают работать, когда сама структура мира оказывается под вопросом. В этом смысле дионисийское можно рассматривать как тот компонент, который дополняет и усложняет кантовскую схему: если возвышенное у Канта в конечном счете приводит к утверждению разума, то дионисийское у Ницше подчеркивает возможность разрушения того самого субъекта, который должен был бы возвышаться.

Именно в точке пересечения этих трех линий — кантовского возвышенного, космического ужаса и ницшеанского дионисийского — я и предлагаю рассматривать игру Prey. Космический сеттинг и архитектура станции Талос 1 позволяют анализировать ее в терминах математического и динамического возвышенного; хоррорный компонент и визуальная инородность Тифонов связывают игру с космическим ужасом; а ситуации потери контроля, амнезии, смерти и повторения открывают пространство для дионисийского опыта распада «я». В следующих главах эти теоретические мотивы будут соотнесены с конкретными визуальными и игровыми решениями Prey.

Глава 2. Архитектура Talos I и возвышенное

2.1. Talos I как аполлоническое пространство порядка

Станция Talos I с первых минут игры подается как тщательно оформленное, эстетически цельное пространство, в котором доминируют порядок, симметрия и визуальная ясность. Визуальный язык станции опирается на то, что художники Arkane называют Neo Deco: переосмысленное ар-деко, соединенное с американской архитектурой середины XX века, мотивами отеля Overlook и баухаусными влияниями. В артбуке разработчики прямо формулируют задачу как создание «непрерывного и уникального, но при этом знакомого» пространства, где станция наполнена дуальностями: жизнь в негостеприимной среде, маленькие технические проходы рядом с роскошными залами. Talos I задумывается как мир, в котором индивидуальности создателей и их вкус к роскоши должны быть видны в самой среде. Все это можно описать ницшеанским термином аполлонического: Talos I предстает как мир формы и меры, как пространство, в котором человек, по идее, должен чувствовать себя дома и в безопасности.

0
1/3

The Art of Prey / главное лобби

Главное лобби станции задает тон всему этому аполлоническому миру. В артбуке его описывают как первое, что видит прибывающий на станцию человек, и как пространство, где «каждый сантиметр сделан из абсурдно дорогих материалов» и чья «величественность нелогична». Все в нем «создано, чтобы произвести впечатление». Это ощущение буквально считывается в визуальной композиции: высокий потолок, массивные колонны, широкие лестницы, панорамные окна, подвесные баннеры. Пространство лобби демонстративно избыточно и в то же время строго упорядочено. Вертикаль и симметрия работают как архитектурные инструменты ориентации: они собирают поле зрения, задают читаемую перспективу и создают впечатление, что у этого мира есть центр, ось и понятные границы. Мы оказываемся внутри пространства, которое демонстративно продумано и подчинено человеческому проекту.

Возвышенное и космический ужас в игре Prey (2017)
Project created at 29.12.2025
adcr.dafes
The Art Directors Club of Russia sets the benchmark for creative excellence in design and advertising, serving as a central hub where industry professionals connect. Since 2004, the Club has hosted the ADCR Awards—a premier national competition celebrating creativity, design, and advertising. The core mission of the awards is to champion agencies and independent creators making their mark in the local market. By presenting this honor on behalf of the professional community, the Club reaffirms its endur... Show more
adcr advertising
adcr design
adcr students and young creators