Змей без лица и с лицом.
Визуальная трансформация образа змея в искусстве Грехопадения.
В третьей главе Книги Бытия змей говорит, спорит с Евой и получает наказание. Как он выглядит, текст не сообщает. Нет ни цвета, ни размера, ни числа лап. Всё, что мы видим на фресках, рельефах и картинах на этот сюжет, придумали художники и богословы. За полторы тысячи лет змей успел побыть обычной змеёй, драконом, ящером с женской головой, ребёнком с хвостом и, наконец, украшением на плечах женщины. Это исследование прослеживает, в каком порядке менялись эти облики и что за ними стояло.
Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог.
Из самого текста художник мог взять две вещи. Змей относится к «зверям полевым», то есть к животным. И только после проклятия он должен «ходить на чреве», значит, до него он передвигался как-то иначе. Остальное пришло извне: из Откровения Иоанна Богослова, где древний змий становится драконом, из апокрифов, из средневековых комментариев и театра мистерий.
У этой темы есть готовая систематика. Р. К. Вилковски в статье 2024 года делит европейские изображения эдемского змея на пять типов: змей с женской головой, демонический, драконоподобный, этиологический (тот, что объясняет, почему змеи ползают) и зоологический [33]. Мы пользуемся этими типами, но раскладываем их по времени. Так видно, что они появлялись не одновременно и часто спорили друг с другом.
Змей без внешности
И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей
Этот стих стал для художников главной подсказкой. Если змей начал ползать только после приговора, то в момент искушения у него должно было быть другое тело: с лапами, вертикальное или хотя бы поднятое над землёй. Из этой логики выросли змеи, которые стоят на хвосте, ходят на двух ногах или держатся за дерево руками. Джон Мильтон в поэме «Потерянный рай» (1667) описал искусителя именно так: змей подходит к Еве не волнами по земле, «как с тех пор», а поднявшись на кольцах собственного тела

Змея на створках нет совсем. О Грехопадении напоминает только плод: это не яблоко, а цитрус, который, возможно, намекает на горечь Грехопадения. Biblical Archaeology Society уточняет, что Ван Эйк изобразил плод как этрог (цитрон), хотя Библия не называет породу дерева. Ян ван Эйк. Адам и Ева, створки Гентского алтаря, 1432. Гент, собор Святого Бавона.

Здесь черты змея переходят к самой Еве. Она с змеиной плавностью изгибается вдоль стены и с яблоком в руке скользит к Адаму, чья фигура не сохранилась. Как в апокрифическом «Откровении Моисея», искусителем Адама становится Ева, а не змей. В описании Висконсинского университета сказано, что её волнообразные движения напоминают движения змеи, а это сходство связывает её с дьяволом. Одна оговорка: в фотоархиве Athena Review отмечено, что справа можно разглядеть голову змея. Значит, змей в рельефе есть, но он отходит на второй план.Мастер Жильбер (Gislebertus). Ева, фрагмент перемычки портала собора Сен-Лазар, ок. 1130. Отён, Музей Ролена.
В Книге Бытия змей остаётся животным, хоть и говорящим. О дьяволе там ничего не сказано. Болгарская исследовательница Маргарита Куюмджиева напоминает, что вмешательство сатаны в историю прародителей появляется не в библейском тексте, а в апокрифах, и уже оттуда переходит в искусство. Апокалипсис соединил «древнего змия» с драконом и дьяволом. С этого момента у художника два пути: показать обычное животное или показать чудовище, в котором видна его настоящая природа.
Змей у дерева: IV век
Иконография Грехопадения сложилась уже в III–IV веках. В центре стоит дерево, по сторонам — Адам и Ева, на стволе — змей. И. И. Руцинская пишет, что в этой схеме не было второстепенных деталей: каждая часть помогала прочитать библейский текст. Змей здесь обычный, без лап и лица, и по размеру он гораздо меньше людей.
В отличие от изображений, где искуситель отсутствует, в работах, где есть змей, его роль раскрывается через конкретный визуальный образ.

Самая древняя сцена на саркофаге — Грехопадение: Адам и Ева обнажены, их разделяет дерево, и при внимательном взгляде виден змей. Однако здесь он не берёт на себя внимание. Так как основной акцент на поведении Адама и Евы. После совершения греха их невинность становится стыдом они отворачиваются друг от друга и прикрываются листьями.Саркофаг Юния Басса. 359. Ватикан, Музей сокровищницы собора Святого Петра

На серебряном кувшине из клада Трэпрайн-Лоу змей представлен в традиционном зооморфном облике: его вытянутое тело обвивает ствол Древа познания, а голова направлена в сторону Евы. Такое расположение подчёркивает его непосредственную связь с искушением первых людей. Змей выступает символом обмана и нарушения божественного запрета, а его физическое взаимодействие с деревом делает его центральным элементом повествования.Серебряный кувшин из клада Трэпрайн-Лоу

Мозаики в этом соборе показывают другой ход. К привычному циклу там добавлена отдельная сцена искушения Евы змеем. Разговор змея с женщиной становится самостоятельным событием, а не деталью застывшей формулы «дерево между двумя фигурами». Для темы «образы змея в искусстве грехопадения» это важный сдвиг: если сцена посвящена диалогу, зрителю нужно видеть, с кем именно говорит Ева.Собор Монреале, Италия, Палермо
Дракон и демон: Раннее и Высокое Средневековье
Вилковски выделяет два типа, в которых змей перестаёт быть просто животным: демонический и драконоподобный. Оба растут из стиха Апокалипсиса, где дракон и «древний змий» названы одним именем. Художник, который даёт змею лапы, крылья или гребень, сообщает зрителю: перед тобой сатана в чужом теле.

В 1015 году епископ Бернвард Хильдесхаймский заказал для собора бронзовые двери высотой 4,72 м. На них 16 рельефов. Левая створка рассказывает Ветхий Завет сверху вниз, от сотворения человека до убийства Авеля. Правая идёт снизу вверх, от Благовещения до Пасхи и Вознесения. Получается, что история греха буквально спускается, а история спасения поднимается. Змей здесь — участник длинного рассказа, и зритель встречает его в нескольких сценах подряд. В сцене грехопадения он представлен многоногим существом, расположенным среди растительности рядом с первыми людьми. В отличие от традиционного изображения змеи, обвивающей Древо познания, здесь искуситель получает более сложную и выразительную форму. Его образ символизирует обман, искушение и дьявольское начало.Бернвардовы двери

Драконоподобная форма превращает змея в визуальное воплощение дьявола, скрывающегося среди ветвей. Его присутствие связано с решением Евы вкусить запретный плод. Искуситель не занимает центральное место в композиции, а прячется в дереве, откуда воздействует на первых людей; его тень падает на Еву не случайно. Однако на заднем плане изображён слон, который в музейной интерпретации рассматривается как символ добродетели. Он противопоставляется дракону-искусителю.Рембрандт. Адам и Ева. Офорт, 1638
Змей с лицом Евы: XIII–XVI века
В XIII веке у змея появляется женское лицо, и основные примеры этого варианта относятся к XIII–XV векам. Илариу Франку Жуниор называет ранние готические примеры:
У нового образа было богословское обоснование. В XII веке парижский богослов Петр Коместор в «Схоластической истории» написал, что дьявол выбрал змея с девичьим лицом, потому что «подобное подобному рукоплещет». Женщина скорее поверит тому, кто похож на неё. Коместор ссылается на Беду Достопочтенного, но Хуго Шмербер ещё в 1905 году заметил, что у Беды эта мысль, скорее всего, имела другой смысл. Иначе говоря, знаменитый образ мог вырасти из неточного прочтения.
«Beda hat diesen Ausspruch wohl in einem andern Sinn gemacht».
«Беда, вероятно, сказал это в ином смысле».
Одного текста Коместора для такого успеха мало. Франку Жуниор объясняет его совпадением трёх вещей: логики самих изображений, средневековой привычки думать по аналогии и церковной мизогинии. Змей превращается в зеркало Евы: зритель видит два одинаковых лица и делает вывод, что зло и женщина похожи. Автор связывает расцвет мотива с реакцией духовенства на постепенное улучшение правового и общественного положения женщин, а также с еврейскими преданиями о Лилит.
«The serpent that induces Eve to sin has often been figured with feminine features».
«Змея, который склоняет Еву к греху, часто изображали с женскими чертами».
Наука заметила этот мотив давно. В 1905 году вышла книга Шмербера «Райский змей», в 1917-м — статья Джона Боннелла, где змей с человеческой головой рассматривается вместе с театром мистерий. В 1972-м Генри Ансгар Келли написал о «метаморфозах эдемского змея» в Средние века и в эпоху Возрождения. На эти работы до сих пор ссылаются авторы новых исследований, в том числе Вилковски.

В «Роскошном часослове герцога Беррийского» братьев Лимбург (ок. 1411–1416) история Грехопадения уложена в одну миниатюру. Слева Ева берёт плод у змея и отдаёт Адаму, дальше Бог объявляет наказание, в конце огненный ангел выгоняет пару из сада. Фонтан в центре делит лист на невинность и наказание. У змея верхняя часть тела женская, а сама Ева написана с модным для того времени силуэтом: высокая грудь, тонкая талия, выступающий живот. Зеркало здесь срабатывает буквально: искуситель одет в ту же придворную телесность, что и его жертва.

Во Флоренции тот же мотив попадает в монументальную живопись. Мазолино да Паникале пишет «Искушение Адама и Евы» в капелле Бранкаччи церкви Санта-Мария-дель-Кармине между 1423 и 1428 годами. Змей обвивает ствол над головами пары, и его светловолосая голова написана теми же приёмами, что и головы людей. Никакого ужаса в сцене нет: Адам и Ева спокойны, зло выглядит так же привлекательно, как и они.



