РУБРИКАТОР[1] Концепция [2] Иллюстративный ряд [2.1] Символическое изображение смерти в Средневековье [2.2] Смерть в христианской картине мира [2.3] От телесности к персонификации: формирование образа смерти [2.4] «Пляска смерти»: влияние исторического и социального контекста [3] Заключение [4] Библиография [5] Источники изображений
Как изобразить невидимое? Как уподобить неподобное? Как описать не имеющее количества и величины и неограниченное?

Слова Иоанна Дамаскина изначально обращены к проблеме изображения Бога — абсолютного начала, символа вечной жизни и мироздания, не имеющего материальной формы и не поддающегося человеческому описанию. Однако этот же вопрос можно отнести и к противоположному понятию — смерти. Если Бога невозможно увидеть, поскольку он превосходит границы человеческого восприятия, то смерть невозможно увидеть, поскольку она сама находится за пределами опыта живого человека. Обе идеи существуют в человеческом сознании через веру, представления и образы, созданные культурой.
Смерть — единственное, чего нельзя увидеть и о чём нельзя рассказать из опыта, но её образ известен всем. Достаточно силуэта: череп, тёмный плащ с капюшоном, коса. Этот набор опознаётся мгновенно — в фильме, в мультфильме, в компьютерной игре, в костюме. Привычность этого облика создаёт иллюзию, что он существовал всегда и что так «естественно» выглядит смерть.

В «Седьмой печати» Ингмара Бергмана (1957) Смерть в чёрном капюшоне играет с рыцарем в шахматы. Но кинематограф здесь ничего не изобрёл: фильм открывается цитатой из средневековой росписи — в шведской церкви в Тэбю художник Альбертус Пиктор в 1480-х годах написал сцену, где смерть играет в шахматы. То же происходит с любым другим современным образом: аркан XIII в таро, где смерть изображена скелетом с косой, восходит к картам, появившимся в Италии XV века; мексиканская калавера Дня мёртвых выросла из европейской традиции изображения мертвеца, принесённой в Новый Свет. Даже в компьютерной игре, где смерть приходит к персонажу с косой, работает форма, придуманная не в XX веке.
Альбертус Пиктор. «Смерть играет в шахматы». Роспись церкви в Тэбю, Швеция, 1480-е.
При этом облик смерти не универсален. В Византии и на Руси смерть почти никогда не изображали самостоятельной фигурой: там есть Страшный суд, ад, демоны, ангел с весами, но нет ни жнеца, ни хоровода мертвецов. Значит, привычный нам образ — не антропологическая константа, а историческая конструкция, у которой есть место и время возникновения.
Проблема исследования — репрезентация того, что не имеет тела, лица и голоса. Показать смерть можно только через подстановку: вещь вместо события (череп, коса, песочные часы), аллегорию вместо человека (скелет вместо умершего), прозопопею — фигуру, которая действует и говорит. Вопрос в том, как культура выбирала эти подстановки и почему в определённый момент выбрала человека: смерть перестала быть признаком и стала персонажем. Исследование охватывает западноевропейское Средневековье от раннего периода до конца XV века
Символическое изображение смерти в Средневековье
Какими средствами смерть показывали, пока у неё не
было облика?
На раннем этапе смерть не изображали привычной нам фигурой, а признаками: предметом, местом, состоянием тела, событием. Работала метонимия
Колесо Фортуны. Миниатюра из сборника, Англия, XII в. Манчестер, библиотека Джона Райлендса.
Миниатюра механизм смерти — вращение. Короли поднимаются и падают по ободу колеса, и подписи называют состояния прямо: царствую, царствовал, не царствую. Бренность передана через время, а не через тело. Это и есть один из ранних способов обозначения образа смерти — это закон, по которому всё заканчивается.
«Клостерский Апокалипсис», лист с четвёртым всадником. Ок. 1330. Нью-Йорк, Метрополитен-музей.
Единственный ранний случай, когда у смерти есть тело, — и случай особый. В Апокалипсисе четвёртый всадник является на бледном коне, и текст сам называет его имя: «имя ему смерть». Художник ничего не изобретает — он иллюстрирует фразу. Поэтому здесь смерть ещё не персонаж: у неё нет ни лица, ни поведения, только роль в чужом сюжете. Конь и оружие будущего жнеца вырастут именно отсюда — но через полтора столетия
Смерть в христианской картине мира
Что вообще требовалось показать — и почему именно
это?
Средневековая смерть — не конец, а переход и одновременно процедура: над душой совершается суд. Поэтому изображение отвечает не на вопрос «как выглядит смерть», а на вопрос «что происходит с душой после того, как тело перестало быть телом». Отсюда главный визуальный конфликт средневековья — тело против души, и почти вся иконография смерти вырастает из него.
Тимпан «Страшный суд». Собор Сен-Лазар в Отёне, ок. 1130. Скульптор — Гизельберт.
Тимпан в Отёне — это схема суда, разложенная по регистрам: Христос в мандорле, ангелы, взвешивание душ, воскресение из гробов. Самое интересное здесь — весы. Смерть в этой сцене это процедура оценки. Души крошечные, почти неразличимые, тела крупнее — визуально масса важнее души, хотя богословие утверждает обратное. Средневековое изображение вообще часто спорит со своим текстом на уровне пропорций.
«Распятие» (триптих; левая створка — «Месса святого Григория»). Ок. 1460. Амстердам, Рейксмузеум.
Череп у подножия креста — один из наиболее лаконичных и выразительных символов смерти в средневековом искусстве. Согласно преданию, Голгофа, место распятия Христа, одновременно является местом погребения Адама. Кровь распятого Христа стекает на череп первого человека, символически связывая грехопадение и искупление: смерть, вошедшая в мир через Адама, преодолевается жертвой Христа. Таким образом, череп здесь выступает символическим знаком, раскрывающим богословский смысл происходящего. Левая створка дополняет эту тему сценой «Мессы святого Григория», в которой во время богослужения папе Григорию является Христос, окружённый орудиями Страстей. В обоих случаях смерть присутствует опосредованно — через останки человека и религиозное видение.
Джотто ди Бондоне. «Страшный суд». Фреска капеллы Скровеньи, Падуя, 1306.
Джотто делает то, чего до него не делали: он показывает ад как пространство с плотностью и температурой. В «Страшном суде» капеллы Скровеньи грешники не символически горят, а висят, сползают, упираются — у них есть вес. Смерти как фигуры здесь по-прежнему нет, но впервые появляется физическое ощущение посмертного состояния. Через полвека именно эта телесность перейдёт к скелету.
«Клостерский Апокалипсис», лист со Страшным судом. Ок. 1330. Нью-Йорк, Метрополитен-музей.
Тот же манускрипт, что дал нам всадника, даёт и суд. Пасть ада разинута и работает как вход: она заглатывает. Телесность, зубастость и аппетит достаются сначала преисподней, а не смерти — культура уже старается изображать уничтожение, но ещё не придумала ему отдельного лица.
От телесности к персонификации: формирование образа смерти
Как у смерти появилось тело, потом голос, потом
действие?
Персонаж рождается не из идеи, а из тела. Сначала средневековье начинает изображать труп — разлагающийся, обнажённый, узнаваемый, — и только потом этот труп приобретает голос, а затем и действие. Персонификация смерти — это, если угодно, побочный эффект интереса к собственному телу.
Жан Ле Нуар. «Три живых и три мёртвых». Миниатюра из Псалтиря Бонны Люксембургской, ок. 1348–49. Нью-Йорк, Метрополитен-музей
Три всадника встречают три трупа, и трупы говорят. Реплика известна: «Каковы вы есть, такими мы были; каковы мы есть, такими вы будете». По сути это первая речь смерти, обращённая к зрителю напрямую, — и произносит её конкретный мертвец. Композиция тоже новая: живые и мёртвые в одном масштабе, в одном пространстве, лицом к лицу. Смерть перестаёт быть тем, что олицетворяется в загробном мире, и становится тем, что стоит напротив человека.
