La femme fatale декаданса. Иллюстрации Обри Бердслея для «Саломеи».

На рубеже XIX–XX веков европейская культура пережила глубокую трансформацию: классический для Нового времени образ хрупкой, невинной девушки, страдающей от чар демонического мужчины, ушел в прошлое. Его заменила совершенно иная форма — «роковая женщина». Неслучайно этот архетип прочнее всего укоренился во Франции, подарив миру ставшее культовым выражение la femme fatale.

Эпоха декаданса (1870–1890-е годы) породила целую галерею персонажей, олицетворяющих опасную, темную сторону женственности. Однако главным символом этого времени стала библейская Саломея. В западных исследованиях её называют «иконой декаданса», а саму эпоху нередко именуют «эрой Саломеи». Колоссальный всплеск мирового интереса к этой героине во многом спровоцировала знаменитая одноименная пьеса Оскара Уайльда, написанная на французском языке в 1893 году.

Сюжет мифа о Саломее в самой емкой и понятной вариации звучит так: «В то время Ирод четвертовластник услышал молву об Иисусе и сказал служащим при нем: это Иоанн Креститель; он воскрес из мертвых, и потому чудеса делаются им. Ибо Ирод, взяв Иоанна, связал его и посадил в темницу за Иродиаду, жену Филиппа, брата своего, потому что Иоанн говорил ему: не должно тебе иметь ее. И хотел убить его, но боялся народа, потому что его почитали за пророка. Во время же празднования дня рождения Ирода дочь Иродиады плясала перед собранием и угодила Ироду, посему он с клятвою обещал ей дать, чего она ни попросит. Она же по наущению матери своей сказала: дай мне здесь на блюде голову Иоанна Крестителя. И опечалился царь, но ради клятвы и возлежащих с ним повелел дать ей, и послал отсечь Иоанну голову в темнице. И принесли голову его на блюде и дали девице, а она отнесла матери своей. Ученики же его, придя, взяли тело его и погребли его; и пошли возвестили Иисусу».

*Рассказ Матфея

Если в библейском оригинале Саломея — это даже не названная по имени послушная исполнительница воли своей матери Иродиады, которая мстила Иоанну Крестителю за политические обличения, то у Оскара Уайльда она превращается в самостоятельного эгоцентричного персонажа со своими мотивами. Писатель полностью сместил акценты с религиозной морали на тёмный эротизм: уайльдовская Саломея требует казнить пророка Иоканаана не ради матери, а из-за личной изощренной мести за то, что тот отверг её страсть и поцелуй.

Также ключевое отличие, это финал: в библейском сюжете он представляет собой сухой политический акт, где послушная Саломея буднично передает отрубленную голову Иоанна матери и уходит абсолютно безнаказанной, развязка Оскара Уайльда превращается в кульминацию — одержимая принцесса оставляет трофей себе и целует мертвые губы пророка, что вызывает неописуемый ужас у царя Ирода, который тут же приказывает солдатам казнить девушку.

Художников периода Декаданса больше не интересовали религиозная мораль или историческая точность библейского сюжета. Образ принцессы стал метафорой гипнотической, порочной красоты. В этих визуальных трактовках через Саломею транслировался подсознательный страх патриархального общества перед набиравшей силу женской эмансипацией.

В отличие от классической и символистской традиций, Саломея Бердслея полностью очищена от религиозного ужаса, мистицизма и чувства греха, превращаясь в осознанный манифест циничной порочности и черного юмора. Если у художников Ренессанса и академизма (Караваджо, Тициан) она оставалась испуганной или покорной исполнительницей чужой воли на фоне кровавого реализма, а у символистов (Гюстав Моро) представала мистической жрицей в ритуальном трансе среди удушающей восточной роскоши, то Бердслей переносит героиню в стерильное, пустое черно-белое пространство модернизма.