Рубрикатор
- Концепция
- Ракурс
- Срез и фрагмент
- Монтаж
- Возвращение приема
- Вывод
- Библиография
- Источники изображений
Концепция
Мы привыкли узнавать окружающие вещи почти не рассматривая их. Лестница нужна, чтобы подняться или спуститься, здание служит ориентиром, лицо позволяет узнать человека. Но в изображении знакомая вещь может потребовать другого внимания.
В «Лестнице» Александра Родченко ступени пересекают кадр по диагонали, а чередование света и тени превращает их в ритм полос. Женщина с ребёнком движется поперёк этого ритма. Мы по-прежнему видим обычную лестницу, но одновременно замечаем отношения линий, фигуры и пространства, которые в повседневной жизни легко пропустить.

Александр Родченко. «Лестница». 1930 г.
Меня интересует этот переход между узнаванием и рассматриванием. Чтобы привычное стало незнакомым, необязательно выбирать необычный предмет. Иногда достаточно изменить точку съёмки, приблизить деталь или соединить изображения, которые прежде существовали отдельно. Вещь сохраняет знакомые черты, но её масштаб, окружение и положение меняются. Возникает вопрос: что именно мы видим — сам предмет или способ, которым художник предлагает на него посмотреть?В этом исследовании я обращаюсь к советской фотографии и графике 1920-х — начала 1930-х годов. Я хочу проследить, как ракурс, срез и монтаж меняют восприятие повседневного: превращают пространство в геометрический ритм, придают отдельной детали самостоятельное значение, создают новые связи между знакомыми вещами. Советские работы я буду рассматривать рядом с европейскими экспериментами того же времени, сопоставляя устройство изображений, задачи авторов и исторические связи между ними.
Главный вопрос исследования: за счёт чего ракурс, срез и монтаж превращают знакомый предмет в изображение, которое приходится рассматривать заново?
Моя гипотеза состоит в том, что этот эффект возникает из напряжения между узнаваемостью предмета и непривычным способом его показать. Мы узнаём человека, но видим, как его фигура становится частью геометрического ритма. Узнаём деталь, но границы кадра лишают её привычного окружения. В монтаже отдельные фотографии сохраняют связь с действительностью, а их соединение создаёт новый смысл. Поэтому мне важно проследить, что именно меняется в каждом случае и почему знакомое перестаёт восприниматься как само собой понятное.
Я строю главы по приёмам, чтобы сопоставлять разные способы такого превращения. Ракурс меняет положение, с которого мы видим предмет. Срез определяет, какая часть останется перед нами и о чём придётся догадываться за пределами кадра. Монтаж позволяет менять масштаб и соседство изображений, связывать фотографию со словом и графическими элементами. При этом один приём может выполнять разные задачи: подчёркивать устройство пространства, выделять отдельную деталь или направлять прочтение сообщения.Сопоставляя советские и европейские работы, я буду обращать внимание и на эти различия. Внешне похожие решения могут возникать в разных обстоятельствах и выражать разные идеи. Сведения о выставках, публикациях и контактах авторов помогут определить, где можно говорить об обмене опытом. В остальных случаях сравнение позволит увидеть общность художественных задач, не выдавая сходство за доказательство влияния.В последней главе я обращусь к графике Владимира Кричевского и поставлю вопрос о возвращении приёма: что происходит, когда способы нарушить привычное восприятие сами становятся узнаваемыми? Это позволит проверить границы моей гипотезы. Чтобы знакомое открылось по-новому, важен не только выбор приёма, но и то, к какому материалу он применяется и какие связи помогает в нём обнаружить.
Ракурс
Ракурс определяет, в каком положении зритель оказывается перед изображённым пространством. Когда камера направлена резко вверх или вниз, меняются видимые пропорции вещей: близкие части кажутся крупнее, дальние сокращаются, а параллельные линии сходятся в глубине. Знакомый предмет сохраняет своё устройство, но фотография делает заметным то, что при обычном взгляде не привлекает внимания.
Александр Родченко. «Пожарная лестница». 1925 г.
В «Пожарной лестнице» Родченко взгляд направлен снизу вверх, вдоль металлической конструкции. Боковые направляющие сближаются по мере удаления, а перекладины становятся всё теснее. Лестница словно втягивает взгляд в глубину кадра. Одновременно стены зданий занимают края изображения, а привычная линия горизонта отсутствует. Чтобы понять пространство, приходится мысленно восстанавливать положение камеры и собственную возможную позицию внутри этого двора.Человек на лестнице показан со спины. Его лицо скрыто, зато отчётливо видны согнутые руки и ноги, положение тела между перекладинами. Фигура перекрывает ступени и нарушает их равномерное повторение. Здесь ракурс меняет и отношение к человеку: мы рассматриваем прежде всего то, как его тело связано с конструкцией. В отличие от «Лестницы», открывающей исследование, где женщина пересекает ритм полос, здесь движение человека подчинено направлению, по которому уходит сама лестница.
Александр Родченко. «Пионер». 1928 г., Александр Родченко. «Пионерка». 1930 г.
В «Пионере» голова находится ближе всего к камере и занимает значительную часть фотографии. Плечи, туловище и ноги уходят вниз и сокращаются в перспективе. Руки на поясе образуют углы по сторонам фигуры, а ступни кажутся неожиданно маленькими. Обычная поза приобретает почти карикатурную выразительность. При этом лицо видно хуже, чем можно было бы ожидать от портрета: взгляд направлен вниз, и внимание прежде всего захватывает сама форма головы.
В «Пионерке» положение меняется на противоположное. Камера находится значительно ниже лица, поэтому ближе всего оказываются шея и подбородок. Глаза отступают к верхней части изображения и почти скрываются, зато улыбка становится особенно заметной. Голова возвышается на светлом фоне, приобретая скульптурную массивность. Возникает неожиданное сочетание: живая, немного озорная улыбка принадлежит фигуре, которую фотография делает почти монументальной.
Два портрета предлагают зрителю разные отношения с человеком. На «Пионера» мы смотрим сверху, охватывая фигуру целиком; перед «Пионеркой» словно оказываемся внизу и поднимаем глаза. Изменение пропорций влияет на ощущение близости, масштаба и значительности фигуры. Меня здесь интересует, как фотография создаёт эти отношения самой позицией камеры — ещё до того, как мы узнаём что-либо о модели.
Александр Родченко. «Девушка с „Лейкой“». 1932–1933 гг.
В «Девушке с „Лейкой“» Родченко меняет ощущение спокойной, неподвижной сцены. Евгения Лемберг сидит на скамье с фотоаппаратом в руках, но её фигура проходит через кадр по диагонали. Вместе с ней наклонены линии окружающего пространства. Возникает впечатление неустойчивости, хотя сама девушка никуда не движется. Динамику создаёт то, как фотограф расположил сцену относительно границ изображения.Световой рисунок усложняет это впечатление. Полосы и светлые ячейки переходят с платья на руки, ноги, скамью и землю. Один узор связывает человека с окружением, но на объёмных поверхностях он меняется: изгибается, расширяется и сжимается. Взгляд сверху позволяет увидеть, как рисунок проходит через разные части сцены. Наклон кадра направляет движение взгляда, а тени одновременно подчёркивают объём тела и превращают его в поверхность с графическим узором.
Умбо (Отто Умбер). «Тайна улицы». 1928 г.
В «Тайне улицы» немецкого фотографа Умбо взгляд сверху делает главными действующими лицами тени. Самих прохожих мы видим в сильном перспективном сокращении: различимы головы, шляпы, плечи. Зато их тени вытягиваются по мостовой и складываются в отчётливые человеческие силуэты. Получается странная перестановка: плоское изображение человека на земле оказывается понятнее и выразительнее, чем его реальная фигура, увиденная сверху.
Здесь важно различать несколько решений. Высокая точка съёмки открывает поверхность улицы, низкое солнце создаёт длинные тени, а перевёрнутая ориентация готового изображения усиливает ощущение странности. Умбо располагал эти снимки вверх ногами. Поэтому фигуры словно повисают под собственными тенями, а обычная мостовая превращается в сцену с непонятными правилами пространства.
У Родченко тени ложатся на человека и связывают его с пространством. У Умбо человек словно уступает место собственной тени. Оба фотографа выбирают позицию, из которой знакомые световые явления становятся основой нового образа. При этом у Родченко узор помогает рассматривать тело и окружающие поверхности, а у Умбо тень приобретает самостоятельность и заставляет заново искать связь между силуэтом и его источником.
Слева — Александр Родченко. «Прыжок в воду». 1935 г. Справа — Умбо (Отто Умбер). «Шестеро на пляже». 1930 г. Обмен работами между авторами.
Эти поиски развивались в условиях реального обмена изображениями.В 1928 году Умбо присылал Родченко работы для журнала «Новый ЛЕФ». Такой контакт позволяет рассматривать советские и немецкие эксперименты в связанном художественном поле. Он подтверждает канал общения между авторами; сходство выбранных снимков я рассматриваю как общую работу с положением камеры, светом и пространством, без утверждения о заимствовании конкретной композиции.
Ракурс меняет и видимые пропорции, и отношения зрителя с изображённым. У Родченко человек может казаться маленьким, монументальным или включённым в подвижный рисунок света. У Умбо главную роль получают тени. Привычное становится незнакомым, когда новая точка зрения меняет то, что мы замечаем первым и как связываем увиденное в целую сцену.
Срез и фрагмент
Ракурс меняет положение, из которого мы смотрим на предмет. Срез определяет, какая его часть окажется перед нами. Граница кадра может пересечь лицо, оборвать фигуру или оставить от здания одну деталь. Иногда нескольких признаков достаточно, чтобы узнать целое. Но выбранный фрагмент меняет то, что мы замечаем первым и как представляем оставшееся за пределами изображения.
Лизетт Модел. «Бегущие ноги». 1940 г.
