В практике гонзо-кураторства случайный объект занимает центральное место. Он не подбирается по эстетическому принципу и не встраивается в заранее продуманную концепцию, а возникает на месте, в ходе сборки, в результате случайной встречи или неловкого жеста. Такие объекты мы называли «допами» — дополнительными средствами, которые не несут самостоятельной художественной ценности, но становятся ею в момент включения в экспозицию. Их функция — не украшать или пояснять, а создавать сбой, вносить смуту, «дергать за косички» выставочное пространство. Они работают как инородные тела, нарушающие привычный порядок восприятия и напоминающие о том, что выставка — это не законченное высказывание, а живая, нестабильная среда.
Дополнительный объект может быть не только предметом, но и текстом — случайно подслушанным разговором или монологом из подростковой драмы. На открытии «Цикория» я использовала именно такую цитату — из фильма Элис Ву «Половина всего» (2020). В ней есть всё, что мне было нужно: серьёзность и несерьёзность одновременно, готовность рискнуть и испортить, эволюционное чувство, при котором случайный текст становится методом.
В одной из квартирных выставок я приклеила красные точки в разных местах — на стенах, на мебели, на случайных предметах. Зритель попадал в пространство и должен был сам понять, что это за история: где точка означает искусство, где — просто заметку, а где оказывается, что это место крепления дилдо.
Хулиганство как метод возникает там, где случайный объект перестаёт быть просто «найденным» и становится частью осознанного жеста. Именно таким жестом стал проект, связанный с горводоканалом — предприятием на стадии банкротства. Я использовала ценники из девяностых, которые когда-то клеили в ларьках, чтобы воссоздать его карту. Они выглядели непонятно, почти все отвалились, но именно в этой неаккуратности и была их сила. Ценник становился не знаком цены, а знаком времени, распада, забытой экономики. Я работала с ним как с объектом, который не требует создания, а требует присвоения.
Нелепость — это не ошибка и не слабость, а сознательный инструмент, способ обнажить механизм искусства и одновременно снять с него пафос. Именно нелепость стала движущей силой проекта, который назывался «И они полетели». Здесь я вспоминаю сказку, где царевна взмахивала рукавами, и из них вылетали то утки, то разливалось вино. Я же купила в пивном магазине жёлтых полосатиков и привязала их к воздушным шарам по всему выставочному пространству. Получается, я тоже царевна, только художница.
Время от времени эта стратегия — доверие к случайному — вступала в конфликт с ожиданиями других участников. Художники возмущались: я перекрыла их объект, поставила что-то нелепое рядом с их инсталляцией, оставила швабру, которая выглядит как насмешка. Именно в этих конфликтах, в этом трении рождался персонаж Саши Смешинки. Она действовала как хулиган, но не ради хулиганства, а ради того, чтобы пространство дышало и не превращалось в музей. Она подкладывала своего игрушечного кота Пестика в разные выставочные проекты — и он становился таким же участником экспозиции, как и работы художников. Этот жест был игровым и детским, но он выполнял стратегическую функцию: он не давал искусству стать слишком правильным.
Венцом этого перекрёстка — между хулиганским жестом Саши Смешинки и институциональной серьёзностью фестивального формата — стал проект «Танцы вокруг дыры» (совместно с Дарьей Харченко). Это была инсталляция, сделанная из макулатурного картона — материала, который сам по себе подлежит утилизации. В этом картоне мы вырезали дыру — и она мигрировала по пространству, перемещаясь, меняя масштаб, появляясь в неожиданных местах. С одной стороны, эта дыра обозначала карьер градообразующего предприятия — ту самую яму, вокруг которой выстроен Железногорск, его экономика и его будущее. С другой — она была чистым жестом: дыра, которая ничего не изображает, но становится центром притяжения для взгляда, для движения, для танца.
Это был момент, когда уже случайный материал перестал быть «допом» и превратился в полноценную инсталляцию, в которой ирония и серьёзность, хулиганство и исследование, личное и институциональное перестали быть противоположностями. «Танцы вокруг дыры» стали манифестом Саши Смешинки: искусство может быть сделано из того, что скоро выбросят, и говорить о том, что вот-вот исчезнет. И при этом быть абсолютно серьёзным.
