Original size 1140x1600

III. «Дело не в смене колорита или пейзажа, а просто в инерции»: 1990-е

Здесь вы прочтете о жизни поэта В последние шесть всего-навсего лет, О сердца болезни и мысли просвета, Что жизнь-лишь мгновенье: вот-есть, а вот-нет. О Марии Соццани — последней любови, О рожденьи ребенка, кстати, второго, Услышим, как Бродский читает стихи. Но крыши Нью-Йорка все так же ветхи.

Начало последних лет

big
Original size 736x1185

Иосиф Бродский, 1990-е

К началу 1990-х Бродский уже стал частью культурного ландшафта Америки — профессором, лауреатом Нобелевской премии, живым символом русской литературы в изгнании. Но внешнее признание не означало внутреннего покоя. Его жизнь в Нью-Йорке в это десятилетие — не столько расцвет, сколько тихое приближение к финалу: одновременно осознание прожитого пути и медленное принятие неизбежного.

Иосиф Бродский и Мария Соццани, 1990-е

В 1990 году он женится на итальянке Марии Соццани, в 1993 году у них рождается дочь Анна. Этот поздний поворот судьбы придаёт его существованию земное измерение, будто бы выравнивая долгий маятник скитаний. После десятилетий одиночества, о котором он когда-то говорил с гордостью, в его жизни впервые появляется пространство семьи — но не как «дом» в привычном смысле, а как частная тихая гавань, где можно позволить себе усталость.

О культурном обществе

Original size 1800x1160

Нью-Йорк, 1990-е

Культурная осведомленность американцев довольно сильно волнует Бродского. В те годы он живёт между Нью-Йорком и Южным Хэдли (Массачусетс), преподаёт, пишет эссе и новые стихи, размышляет о культуре страны, в которой прожил уже два десятилетия. В интервью Beltway Poetry (1991) он неожиданно говорит о восхищении американской поэзией:

«Basically, I think it’s remarkable poetry, a tremendous poetry this nation has and doesn’t touch. To my ear and my eye it’s a nonstop sermon of human autonomy, of individualism, self-reliance.»
 Перевод: «По существу, я думаю, что поэзия в этой стране замечательна, великая, и её не трогают. На мой слух и на мой взор — это бесконечная проповедь человеческой автономности, индивидуализма, самодостаточности…»

Эти слова звучат как признание в уважении — возможно, впервые столь открыто. Америка, которую он раньше называл «продолжением пространства», теперь предстает как цивилизация, построенная на идее личной автономии, столь созвучной его собственному мировоззрению. Нью-Йорк, город бесконечных столкновений и выбора, становится идеальной ареной для этой философии самодостаточности. Но в ней Бродский все же продолжает писать стихи преимущественно на русском языке, а послушать, как он их читает, можно здесь

Нью-Йорк — город непостижимого хаоса

Original size 4961x3313

Таймс-сквер, 1990

post

Несмотря на это, шумные пейзажи города все еще утомляют поэта. В эссе «Watermark» (1992), написанном после путешествия в Венецию, Бродский описывает возвращение в Нью-Йорк с горькой иронией:

«Twelve hours later, of course, having landed in New York, I hit the worst possible mess in my life — or the one that appeared that way at the time.»
 Перевод: «Конечно, через двенадцать часов после приземления в Нью-Йорке я столкнулся с худшим беспорядком в своей жизни — или с тем, что тогда так казалось.»

Здесь, в этом коротком признании, чувствуется всё: усталость, столкновение с хаосом, ощущение контраста между европейской тишиной и американским напором. Нью-Йорк снова предстает не как дом, а как вихрь, в который он возвращается по привычке — и по необходимости.

Фото: обложка эссе «Watermark», издание 1992 года

Original size 607x834

Письмо Бродского Генриху Штейнбергу

Поиск тишины и спокойствия улаживается не только в рукописных письмах Бродского. В разговоре с Соломоном Волковым (1993) он говорит уже с почти физической усталостью:

«Нью-Йорк чересчур альтернативен — чисто зрительно, я имею в виду. Это другая система… И инерцию восприятия, которая дома так помогала, здесь не обрести. Потому что, по сути, дело не в смене колорита или пейзажа, а просто в инерции. В прерванной рутине…»

Original size 1024x647

Нью-Йорк, 1990-е

Эта «прерванная рутина» — и есть формула его существования. Америка не дала ему привычной инерции, той предсказуемости, в которой рождается покой. Каждый день — как новый отрывок изгнания, пусть даже в квартире с видом на Гудзон.

Принятие судьбы

К тому времени поэт уже тяжело болен. Сердце, не выдержавшее прежних ссылок, сигарет и ритма Нью-Йорка, даёт о себе знать. Но даже ослабленный, он сохраняет ту внутреннюю ясность, которую сам называл «эстетической обязанностью перед миром». Возвращение в Россию уже невозможно — и он говорит об этом предельно прямо, в интервью WMNB-TV New York (1993):

«To come for some time to the place where you were born and lived 32 years of your life, to come for a week, say hello to everyone, wag your tail and then buzz off? If one is to go there, one must stay. But the time for that has already passed.»
Перевод: «Приехать ненадолго в место, где ты родился и прожил тридцать два года, приехать на неделю, поздороваться со всеми, повилять хвостом и потом улететь? Если уж возвращаться туда, то нужно оставаться. Но время для этого уже ушло.»

Это — не отказ, а признание судьбы. Его самым сильным желанием было вновь увидеть своих родителей. Но после двенадцатого отказа им в визе Иосиф понял — это больше невозможно. Возврата нет, и Нью-Йорк становится не выбором, а последней точкой траектории. Здесь он умрёт в 1996 году — в своём доме на Мортон-стрит, в Гринвич-Виллидж, среди книг и музыки, которые всегда заменяли ему родину.

Смерть — еще не конец

Original size 900x1200

Могила Иосифа Бродского в Венеции

Бродского хоронили не в Нью-Йорке, где он прожил последние двадцать с лишним лет, а в Венеции — городе, который он называл «своим географическим предчувствием рая». Решение о погребении там было продиктовано не столько волей поэта, сколько логикой его жизни: Венеция для него всегда была пространством вне времени, зеркалом души, противоположностью шумному Нью-Йорку. Именно там он чувствовал то равновесие между одиночеством и красотой, которого не находил нигде больше. Похоронить его на венецианском кладбище Сан-Микеле предложили друзья и жена Мария, выполнив его давнее, хоть и неофициальное, желание — «остаться среди воды и камня». Сан-Микеле — место, где покоятся Стравинский, Дягилев, Мондриан, — стало для Бродского естественным финалом: город, который он воспевал в эссе Watermark, принял его так, как не смогли ни Ленинград, ни Нью-Йорк. В этом эссе он писал:

«И я поклялся, что если смогу выбраться из родной империи, то первым делом поеду в Венецию, сниму комнату на первом этаже какого-нибудь палаццо, чтобы волны от проходящих лодок плескали в окно, напишу пару элегий, туша сигареты о сырой каменный пол, буду кашлять и пить и на исходе денег вместо билета на поезд куплю маленький браунинг и, не сходя с места, вышибу себе мозги, не сумев умереть в Венеции от естественных причин»

Original size 800x573

Обратная сторона надгробья

Там, среди тумана и колоколов, его жизнь обрела ту неподвижность, к которой он стремился всюду — и, возможно, именно в Венеции он, наконец, обрел спокойствие, о котором мечтал с того самого дня, когда начал писать стихи. Не просто так на обратной стороне надгробия высечена фраза на латыни: «Letum non omnia finit» (пер. «Смерть — еще не конец»).

Вот и конец. И все, что осталось, Теперь будет жить до конца и всегда. А как же красиво все начиналось… Теперь лишь останется в слове «тогда». Песни поэта Иосифа спеты, В документах — гражданство целой планеты. А, вообще, не печальтесь — Бродский не умер, Он не выходит из комнаты, он полон раздумий.

III. «Дело не в смене колорита или пейзажа, а просто в инерции»: 1990-е
Project created at 22.10.2025
Chapter:
1
2
3
4
5
adcr.dafes
The Art Directors Club of Russia sets the benchmark for creative excellence in design and advertising, serving as a central hub where industry professionals connect. Since 2004, the Club has hosted the ADCR Awards—a premier national competition celebrating creativity, design, and advertising. The core mission of the awards is to champion agencies and independent creators making their mark in the local market. By presenting this honor on behalf of the professional community, the Club reaffirms its endur... Show more
adcr advertising
adcr design
adcr students and young creators