Апокалипсис всегда. В научной традиции

Всякий, кто хочет проникнуть в смысл одного из самых загадочных текстов в Новом Завете — ​Откровения Иоаннова — ​должен учесть прежде всего то обстоятельство, что произведение это не уникально по жанру, но принадлежит к множеству иудейских и раннехристианских текстов апокалиптического содержания. Содержание новозаветного Откровения предопределило тот факт, что греческое слово apocalypsis вошло во многие языки мира как синоним мировой катастрофы, гибели всего творения. Но первоначальное значение этого слова — ​«раскрытие»; тот же смысл и у славянского «откровение» — ​вспомним первый стих Апокалипсиса: «Откровение Иисуса Христа, которое дал Ему Бог, чтобы показать рабам Своим, чему надлежит быть вскоре». Евангелия, Послания, Деяния и Откровение — ​четыре жанра Нового Завета, но в них написаны и многие тексты, в канон не включённые, часто не рекомендованные Церковью к чтению во время богослужения или даже прямо запрещённые — ​их принято называть апокрифами (от греч. apocryphos — ​тайный, скрытый).

Среди обширной апокрифической литературы откровения выделяются в том отношении, что этот жанр сложился прежде появления христианства и христианской литературы. При этом, возникнув ещё в ветхозаветную эпоху и сформировавшись в её последние века, апокалиптика оказала значительное влияние на людей, живших в Иудее в одно время с Иисусом Христом, многие из которых стали первыми христианами. Откровение Иоанна возвышается среди апокалиптических писаний, дошедших до нас, подобно одной из высочайших вершин горного хребта. Важнейший элемент апокалиптики — ​эсхатология, то есть учение и проповедь о «последних временах» (от греч. eschatos — ​последний). В пророческих книгах Ветхого Завета мы находим много предсказаний будущего, но чаще всего они остаются на уровне только футурологии, а не эсхатологии. Однако в главах 24–27 Книги Исаии, а также в Книге Иоиля мы сталкиваемся уже вполне определённо с видениями «последних времён». Здесь предрекаются гибель мира, воскресение мёртвых и Страшный суд. Недостаёт, однако, ясного взгляда на историю человечества как на путь к этим роковым событиям. С таким взглядом мы впервые встречаемся в Книге Даниила, созданной (в том виде, в каком она сохранилась) в эпоху Маккавейских войн (II в. до Р. Х.). Придёт время, говорится здесь, когда «Бог небесный воздвигнет царство, которое вовеки не разрушится… оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно» (Дан. 2:44). Так Библия впервые прямо говорит о пришествии Царствия Божия.

Особенно насыщена эсхатологией вторая половина книги — ​т. н. «видения Даниила». Мировые державы и их владыки предстают в виде разнообразных зверей, их голов, крыльев, рогов и зубов. Появляются и исчезают лев (Вавилон), медведь (Персия), барс с четырьмя головами (эллинистические державы), затем — ​неизвестный зверь с железными зубами и множеством рогов, которые вырастают и исторгаются, — ​это, очевидно, Рим. Книга Даниила впервые говорит и о пришествии Мессии: «Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему. И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его — ​владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится» (Дан. 7:13–14). В конце времён грядёт борьба «Михаила, князя великого, стоящего за сынов народа своего» (Дан. 12:1) с врагами Господними. Эта апокалиптическая битва закончится воскресением мёртвых и спасением праведников.

Тексты послемаккавейской эпохи не вошли в иудейский и христианский каноны, и в значительнейшей части их оригиналы были утрачены. Однако важнейшие из них дошли до нас в переводах на различные языки средневековья. И как раз во II–I вв. до Р. Х. обостряются мессианские чаяния иудеев и расцветает иудейская апокалиптика, черпающая материал из пророческих книг Писания и особенно из Книги Даниила.Самый известный апокалипсис тех времён — ​Книга Еноха, дошедшая до нас целиком только на древнеэфиопском языке. В этом апокрифе описано путешествие ветхозаветного патриарха Еноха по загробному миру, где праведники вкушают блаженство, а грешники терпят муки. Здесь мы впервые сталкиваемся с идеей загробного воздаяния ещё до Страшного суда, сразу после смерти человека — ​книга рисует яркие картины рая и ада, полагая начало богатой традиции, ведущей к «Божественной комедии» Данте. Еноху является и сам Мессия, который «был избран и сокрыт пред Господом духов прежде, чем создан мир, и Он будет пред Ним в вечности» (Ен. 48:3–6). Помазанник «идет с мириадами святых, чтобы совершить суд над людьми, и Он уничтожит нечестивых и будет судиться со всякою плотью» (Ен. 2:9). Автор книги верит в то, что история человечества и конец этой истории предопределены Богом, что закоренелым грешникам нет прощения, что явление Мессии будет победоносным шествием могучего воителя.

Эсхатология является важной темой других иудейских сочинений того времени — ​Завещаний 12 Патриархов, Пророчеств Сивиллы, Вознесения Моисея. Самое замечательное пророчество о пришествии Мессии содержится в 17 Псалме Соломона, написанном около 50 г. до Р. Х. Помазанник Божий должен изгнать из Иерусалима всех язычников и нечестивцев «и будет судить колена народа, освященного Господом Богом его» (Пс. Сол. 17:26). Он будет владыкой не только еврейского народа, но и всех прочих, которые придут, дабы видеть «славу Господню, коею прославил его Бог» (Пс. Сол. 17:31). Мессия — ​могущественный царь, но его сила — ​только от Господа, «ибо он не возлагает надежды на коня, всадника или лук, и не копит себе золота и серебра для войны, и не надеется на множество людей в день битвы» (Пс. Сол. 17:33).Приход Мессии часто определённо связывался со Страшным судом и концом света. И, хотя эти события не наступили в пришествие Иисуса Христа, эсхатологическое учение самого Спасителя не расходится в существенных чертах с иудейской эсхатологией, как мы видим в Евангелии от Матфея (главы 24–25) — ​собственно, первом христианском апокалипсисе.

Откровение Иоанна датируется приблизительно 2‑й половиной I в. по Р. Х. — ​временем, чрезвычайно неспокойным как для Рима, так и для Иудеи. Возможно, автору уже были известны события Иудейской войны (66–73 гг.), которая вызвала и появление таких замечательных апокалиптических текстов, как Вторая Книга Варуха и особенно Третья (неканоническая) Книга Ездры, которой завершается Ветхий Завет в русском синодальном издании. Псевдо-­Ездра даёт очень подробную эсхатологическую картину, имеющую общие черты с новозаветным Апокалипсисом. Естественно, что вскоре появились и другие христианские откровения, из которых особо выделяются тексты «Пастыря Герма» и «Апокалипсиса Петра», продолжающие традицию этого иудейского литературного жанра. До утверждения единого канона Нового Завета (IV в.) одни христиане признавали два Откровения — ​Иоанна и Петра, другие — ​только Иоанна, третьи — ​ни одну из двух книг. В конце концов, в каноне остался один Апокалипсис, но уцелевшие до наших дней тексты откровений иудеев и ранних христиан позволяют лучше понять и Откровение Иоанново, и ту великую и сложную эпоху, в которую оно было создано.Вадим Витковский

В канун третьего тысячелетия самые разные люди были охвачены единым для всех ожиданием «апокалипсиса» — ​некоего грядущего хаоса, после которого жизнь в её привычном обличье должна исчезнуть. Неважно, что кто‑то предрекал гибель самой нашей планеты, а кто‑то глобальный крах компьютерных систем, ставших неотъемлемой частью нашей повседневной жизни; общим было одно: наступление нового тысячелетия понималось как «апокалипсис», а «апокалипсис» — ​как гибель всего и вся. Близился Армагеддон — ​последнее сражение в истории мира, — ​и на этом фоне достаточно было только поставить число 666 на нужное место, чтобы картина пророчества о вселенской катастрофе в библейском масштабе обрела наглядность и завершённость. Тысячу лет назад, в канун второго тысячелетия, человечеством тоже владело предчувствие конца света, предсказанного в Ветхом и Новом Заветах. Только тогда слово «апокалипсис» воспринималось совершенно иначе, в исконном значении этого греческого слова: «откровение». Апокалипсис, Книга Откровения святого Иоанна Богослова, и есть не что иное, как откровение от Господа о грядущем. Описание событий, ведущих ко второму пришествию Христа в конце времён, — ​не столько видение гибели физического мира, сколько видение нового начала, которое затем наступит, Нового Иерусалима, вечного блаженства для праведников. Именно так и трактовалась тогда Книга Откровения — ​в русле традиции «эсхатологии спасения», в отличие от современной «эсхатологии краха». Во времена политических и общественных потрясений люди искали в ней утешения и вдохновения. Утопическую надежду — ​вот что, в сущности, дарила эта книга.

Без осознания этой принципиальной разницы в восприятии невозможно сегодня понять невероятный расцвет рукописных книг с подробнейшими, тщательно исполненными иллюстрациями. Первый мощный всплеск наблюдался в IX–X веках в Испании и Германии, потом в XIII–XIV веках в Англии и Франции, вплоть до XV века, когда этот поток постепенно иссяк. Все эти многочисленные манускрипты — ​свидетельство глубочайшей убеждённости в том, что запечатлённые (зачастую, почти любовно) на иллюстрациях кошмары — ​лишь преддверие вечной радости. В период раннего христианства сложился определённый набор условных знаков, изобразительных символов, служивших указанием на Книгу Откровения (Агнец Божий и антропоморфические образы четырёх евангелистов), — ​символов надежды и спасения, в которых и заключалась суть книги. В средневековье эта надежда выливается в неимоверное количество западноевропейских манускриптов, целиком посвящённых Откровению: до наших дней дошло около 140 списков (в каждом от 60 до 100 иллюстраций к различным сценам), да ещё и Библии и Часословы с детальными сериями иллюстраций (в иных случаях свыше 300) к Книге Откровения.

Необычайную популярность Откровения нередко пытаются объяснить исключительно общественно-­политическими причинами, указывая на то, что картины страшных бедствий находили «особый отклик» у тех или иных народов в то или иное время: например, в Европе XIII века из-за угрозы нашествия монголо-­татарских полчищ или падения Иерусалима в 1244 году. Подобные объяснения чрезмерно упрощены, более того, они совершенно не учитывают самую основу средневекового религиозного сознания — ​убеждённость в истинности мистических пророчеств, содержащихся в обеих книгах Заветов, и надежду на обещанное ими блаженство в будущем. Так, внезапный «шквал» рукописных книг Откровения в середине X века в Испании часто сводят к арабскому завоеванию (711). Но, во‑первых, при этом полностью игнорируются побуждения литургического и мистического порядка. Между тем 4‑й Толедский собор 663 года предписал обязательное чтение и разъяснение Откровения во все дни от Пасхи до Троицы для утверждения истины о будущем воскресении и спасении.

Во-вторых, ни в одном из испанских «манускриптов Беатуса» того времени (названных по имени автора комментария VIII века к Апокалипсису Беатуса де Лиебана) магометане открыто не упоминаются. Судя по всему, Беатус, интерпретируя Библию, просто пришёл к заключению, что конец света наступит в 800 году, и счёл своим долгом предупредить об этом всех правоверных. Когда же мир благополучно миновал означенный предел, его последователи, ничтоже сумняшеся, решили, что он, наверное, ошибся в расчётах. Следующий срок был очевиден: начало нового тысячелетия, те самые «тысяча лет», о которых говорится в Откровении (20,1–6). Вот откуда во второй половине X–XI веках такое обилие богато украшенных рукописных апокалипсисов с их уникальным насыщенным колоритом, сложившимся в искусстве христианской Испании под влиянием исламского стиля. Символично, что единственный иллюстрированный экземпляр Откровения в Северной Европе периода правления Оттонов, знаменитый «Бамбергский Апокалипсис» — ​великолепная, парадная рукописная книга — ​был, вероятно, заказан как раз на рубеже тысячелетий императором Оттоном III.Особенным оптимизмом проникнуты сочинения Иоахима Флорского (1135–1202), который усматривал в Откровении пророческую концепцию мирового развития, подразумевающую деление истории человечества на три эры, соответствующие трём лицам Троицы: эру Отца — ​эпоху страха и рабской покорности, эру Сына — ​эпоху веры и сыновней любви и послушания, и эру Святого Духа — ​эпоху торжества любви, радости и свободы, когда люди станут познавать Бога непосредственно в своём сердце. (Концепция, причудливым образом отразившаяся в марксистском диалектическом учении о трёх стадиях развития коммунизма: примитивный коммунизм — ​классовое общество — ​подлинный коммунизм, торжество свободы, при котором государство отпадёт за ненадобностью. Неслучайно Иоахима называют иногда «отцом марксизма».)

В XIII–XV веках рукописные апокалипсисы в большом количестве появлялись на англо-­франконидерландских землях. Частично они изготавливались по заказу монастырей, но со временем всё больше и больше — ​для домашнего пользования, т. е. для состоятельных, как правило, родовитых, клиентов. Этим и объясняется появление многочисленных «книг с картинками», в которых усечённый фрагмент текста помещался прямо внутри иллюстрации. Возможно, самая роскошно иллюстрированная (71 большая миниатюра и множество более мелких) и одновременно самая ранняя (по времени) английская книга этого типа — ​«Тринити–Апокалипсис» (ок. 1250–1260), выполненный, вероятно, для Элеоноры Прованской, супруги Генриха III. Почти все английские рукописные апокалипсисы второй половины XIII века снабжены обнадёживающим, безмятежным по духу комментарием автора XII века Беренгауда и обычно содержат от 70 до 100 миниатюр в орнаментальных рамках размером в полстраницы. Самое удивительное то, что все эти книги, если иметь в виду иллюстрации, отмечены своеобразной выдумкой и юмором: они не просто дышат оптимизмом — ​они заражают своим добродушием, благожелательностью, неподдельным дружелюбием.

Однако к концу XV века, по мере распространения в Северной Европе идеалов гуманизма и Возрождения, средневековый «коллективный» взгляд на судьбу человечества, обусловливавший такое оптимистическое толкование Откровения, начал отступать перед лицом нового, гораздо более индивидуалистического и раздробленного общества и сильно пошатнувшейся идеи спасения. Отныне «апокалипсис» чем дальше, тем всё больше понимался как синоним конца и краха — ​а не как обещание надежды и обновления. Для иллюстраций теперь выбирались отдельные сюжеты, а не стихи или целые главы, как раньше, и последний сокрушительный удар невольно нанёс Дюрер, создавший в 1498 году свою собственную квинтэссенцию видений Иоанна — ​15 сложных, исполненных драматизма образов, которые стали ёмкой формулой «современного» понимания слова «апокалипсис» как несущий разрушения. Именно его трактовка таких сцен, как «Шестая печать», «Четыре всадника Апокалипсиса», возобладала в сознании людей, определив их отношение к этой теме на все последующие века — ​вплоть до нынешнего двадцать первого.Исключение составляет феномен, мимо которого проходят западные учёные: средневековое, простодушное, коллективное восприятие странным образом ещё какое‑то время сохранялось у славян. Восточная церковь далеко не сразу признала каноничность Откровения Иоанна и соответственно не допустила связанные с ним зрительные образы в рукописные книги, число же икон и фресок было сравнительно невелико. Подробно и последовательно иллюстрированные рукописи можно было пересчитать по пальцам, да и качества они были весьма посредственного. Но вследствие крутых реформ патриарха Никона и раскола в XVII веке Откровение стало для староверов главной священной книгой и вызвало к жизни череду русских лицевых апокалипсисов. Самые замечательные из этих книг, содержащие больше 100 красочных иллюстраций и щедро украшенные золотом, датируются XVII–XVIII веками.

Впрочем, и здесь Книга Откровения — ​Апокалипсис — ​в конце концов утратила роль источника надежды под натиском суровых испытаний. Мало-помалу её мистические свойства забылись, а идентификация конкретных личностей с антихристом стала едва ли не общим правилом. Так, одна лицевая книга в собрании Российской государственной библиотеки, «История о патриархе Никоне, истребителе древнеправославнаго церковнаго благочестия», изображает Петра I антихристом, а Никона лжепророком. Название другой книги говорит само за себя: «Сказание о Наполеоне Антихристе». К XIX веку даже в России Откровение Иоанна и связанная с ним система образов уже не служила людям источником радости и надежды и воспринималась как мрачное пророчество о всеобщей обречённости — ​так, как оно воспринимается и сегодня.Сегодня мы, увы, недалеко ушли от наших средневековых предшественников, в очередной раз предрекая конец света — ​конец, который всё не наступает. Чего же стоит наша цивилизация, поднявшаяся на неизмеримо более высокий уровень, чего стоит вся наша просвещённость, если в итоге мы упираемся взглядом в сиюминутные беды и тяготы и по-прежнему не способны смотреть вперёд с надеждой? Быть может, нам стоило бы попытаться заново переосмыслить значение слова «апокалипсис» в свете того прежнего, утраченного, средневекового его понимания, благодаря которому на свет явились шедевры — ​рукописные книги непостижимой красоты? Катерин Филлипс
Перевод с английского

В традиции Восточной церкви Апокалипсис (или Откровение Иоанна Богослова) стоит несколько особняком. Его текст не используется при богослужении, в то время как на западе уже с V–VI веков появлялись постановления, предписывающие чтения из Апокалипсиса в период между Пасхой и Пятидесятницей. В основе славянских списков Апокалипсиса (с толкованиями и без) лежали, как считает большинство исследователей, болгарские переводы с греческого оригинала, выполненные в эпоху царя Симеона (893–927) или несколько позже. Однако реально судить о времени проникновении Апокалипсиса в древнеславянскую книжность мы можем сейчас лишь на основе незначительного числа сохранившихся древнейших рукописей этого памятника. У южных славян Апокалипсис, судя по всему, не получил широкого распространения, несмотря на то большое значение, которое приобрели здесь эсхатологические сочинения как во время византийского владычества в XI–XII веках, так и во времена османского завоевания во второй половине XIV–XV веках. Иначе выглядит картина распространения Апокалипсиса у восточных славян. Все ранние (до начала XV в.) древнерусские списки содержат Апокалипсис толковый, с толкованиями Андрея Кесарийского. Старший из них, выполненный на пергамене, датируется серединой XIII века. Это — ​новгородская рукопись, написанная, как теперь установлено, известным книгописцем пономарём Тимофеем. Следующий по времени древнерусский список толкового Апокалипсиса, также пергаменный, выполненный в первой половине XIV века, принадлежал графу Н. П. Румянцеву. От конца XIV века сохранились ещё два списка, списков XV века насчитывается уже 16, от XVI века и далее — ​несколько сотен.

Нарастание интереса на Руси к Апокалипсису в XV веке можно объяснить, очевидно, ожидавшимся в 1482 году (7000‑м году от сотворения мира) концом света, а также общей тенденцией бурного развития с конца XIV века древнерусской книжности. В начале XV века проникает на Русь и текст Откровения без толкований. С середины XVII века, в связи с реформой патриарха Никона, ощущение «последних времён» становится неотъемлемой чертой мировоззрения старообрядцев. С этого времени через призму Апокалипсиса оцениваются ими события отечественной истории, личности правителей и их деяния. Поэтому большинство «Апокалипсисов», начиная с середины XVII века и вплоть до XIX века, обязаны своим происхождением старообрядческой среде. Вопрос о времени появления в древнерусской книжности иллюминированного Апокалипсиса не решён в науке окончательно. Хотя старшие из дошедших до нас лицевых списков относятся уже ко второй половине XVI века, формирование иконографических решений к сюжетам Откровения происходило, несомненно, в более ранний период. Об этом свидетельствует прежде всего монументальная живопись, начиная с росписи Благовещенского собора Московского Кремля Феофаном Греком в 1405 году, включавшей, по свидетельству Епифания Премудрого, сцену из Апокалипсиса. Из сохранившихся ранних памятников с изображением Апокалипсиса можно указать и икону «Страшный Суд» конца XV века Успенского собора Московского Кремля, сюжеты которой находят в ранней рукописной традиции XVI века прямые аналогии.

По принципу распределения в тексте миниатюр иллюстративные циклы к Апокалипсису можно разделить на две основные традиции: в одной миниатюры соответствовали отдельным стихам, в другой — ​каждой из 72‑х толковых глав (так называемых «зачал»). Первая из них сохранилась в более ранних списках. Общее число миниатюр к Апокалипсису колеблется от 60 до 110. Как показало монографическое исследование Ф. И. Буслаева, в древнерусской книжности бытовало несколько относительно устойчивых иконографических изводов, копируемых из списка в список. Ф. И. Буслаев выделяет среди них следующие типы: 1) господствующая (или основная) редакция сопровождала текст, представленный в древнейших списках толкового Апокалипсиса и в Геннадиевской и Острожской библиях (без толкований); 2) «ранняя» редакция, с распределением миниатюр по стихам, одним из ярких отличий имела замену Ангела парящим орлом в миниатюре (с соответствующей заменой в тексте слова «ангел» на «орёл») к стиху 13 главы 8 (зачало 25); 3) особая редакция, сопровождающая текст Апокалипсиса «с резкими латинизмами».Со временем (а также с появлением печатных изданий Апокалипсиса, например, киевского издания 1625 года перевода Лаврентия Зизания) связь между текстологической и иконографической редакциями стала нарушаться, поскольку часто иллюстрации брались из одной рукописи, толкования — ​из другой, а основной текст — ​из современного печатного издания.

Сравнение древнерусских лицевых «Апокалипсисов» с западноевропейской традицией остаётся пока на уровне фрагментарных исследований. Можно, например, указать, что определённое влияние на «господствующий» извод оказала гравированная сюита (1498) Альбрехта Дюрера к Апокалипсису. Русские художники, безусловно, были знакомы с западными образцами лицевых «Апокалипсисов» и иногда допускали заимствования из последних отдельных элементов. Так, традиция изображения «небесных» видений в обрамлении облаков с кружевной красной «каймой», характерная, например, для французского списка XIV века, хранящегося в Нью-­Йорке, нашла отражение уже в списке XVI века из собрания Московской Духовной Академии, а композиция миниатюры «Падение Вавилона» парижского «Апокалипсиса» 1400 года — ​в списках XVIII века из собраний Е. Е. Егорова и Рогожского кладбища. В целом же западноевропейские образцы, повлиявшие на иконографию русских «Апокалипсисов», представляли собой, очевидно, скромные памятники «массового» производства. По этому поводу Ф. И. Буслаев писал: «Традиция лицевых русских Апокалипсисов, хотя и восходит к ранней Византийской иконографии, однако сильно искажена позднейшими наносами самой дешёвой пробы из дюженных заграничных изданий XVI и XVII столетий». Для XVII века и более позднего времени нельзя не отметить, что на иконографию лицевых русских «Апокалипсисов» (в отличие от фресковых циклов русских церквей) практически не оказали воздействия гравюры Библии Пискатора. Лицевые списки Апокалипсиса создавались и вращались в этот период в основном в старообрядческой среде, следовавшей взглядам протопопа Аввакума, чья суровая критика живописных новшеств середины XVII столетия хорошо известна. Новшества эти начали входить в старообрядческую книгу постепенно и опосредованно только во второй половине XVIII века.

В живописном отношении миниатюры в древнерусских лицевых «Апокалипсисах» выполнены, как правило, в так называемой очерковой «акварельной» манере, внедрённой в древнерусскую книжность в середине XVI века при митрополите Макарии: предварительный рисунок карандашом раскрашивался жидко разведённой темперой и в довершение обводился по контуру чернилами (пером). Сложная древняя иконописная манера, требовавшая послойного нанесения красок и утончённого письма на ликах, для создания миниатюр к Откровению, как правило, не использовалась из-за их большого числа. Однако встречаются и исключения, среди которых отобранные для данного издания две рукописи, отличающиеся «живописным», самобытным характером исполнения миниатюр, до сих пор мало известные широкому кругу современных читателей. Информация об обстоятельствах создания рукописи из Музейного собрания РГБ практически отсутствует. По водяным знакам бумаги и почерку она может быть датирована последней четвертью XVII века. Один из владельцев рукописи оставил запись: «Тое же деревни Добракова крестьянин Веденей Степанов сын Мекеен, сколко он не читал, да всю не прочел…» В состав книги помимо лицевого «Апокалипсиса» с толкованиями Андрея Кесарийского вошли также отрывок из «Жития Иоанна Богослова» и «Слово о Втором пришествии Палладия мниха» — ​репертуар, вполне соответствующий эсхатологическим ожиданиям конца света в начальный период правления Петра I. Всего в рукописи 100 миниатюр, из них 76, выполненных одним художником, — ​к Апокалипсису. Миниатюры (в лист) к Апокалипсису выполнены в насыщенной цветовой гамме, в иконописной технике, темперой и золотом. Иконографический извод традиционен и соответствует господствующей (распространённой) редакции. Помимо миниатюр рукопись украшают полихромные заставки — ​рамки и цветки на полях старопечатного орнамента; в одной из заставок — ​медальон с изображением Христа Спасителя. И миниатюры, и декоративно-­орнаментальные украшения на полях выполнены на высоком профессиональном уровне, свидетельствуя об изготовлении рукописи в крупном книгописном центре для очень состоятельного заказчика.

Второй из представленных лицевых русских «Апокалипсисов» (с толкованиями Андрея Кесарийского в основной редакции) является частью Сборника 40–50‑х годов XVII века из собрания коллекционера-­старообрядца Н. С. Тихонравова. Вероятно, под влиянием усилившихся гонений на старообрядцев (после церковного Собора 1666 г.) в 60‑х — ​начале 70‑х годов рукопись была расплетена и дополнена листами со 123 миниатюрами — ​двойными или одинарными (последние приклеивались). Ещё 4 миниатюры были вставлены в XVIII веке.

Миниатюры «Тихонравовского Апокалипсиса» имеют ярко выраженный старообрядческий характер. Это проявилось в изображении восьмиконечных крестов на главах церквей и на жертвеннике в алтаре, также в переработке сюжетов некоторых миниатюр. Как известно, староверы, в частности, протопоп Аввакум, видели в церковных новшествах влияние католической церкви. Особо интенсивно приобретала западные черты в этот период древнерусская иконопись. В этой связи в «Тихонравовском Апокалипсисе» обнаруживается уникальная миниатюра, не встречающаяся в каких‑либо других рукописях. На ней изображён лжепророк (козёл с длинными рогами), стоящий на престоле, символизирующем власть. Он учит рисовать портрет Антихриста четырёх старцев, трое из которых склонились перед престолом, а четвёртый стоит с вопросительно протянутой к лжепророку рукой; над старцами надпись: «и чюдися вся земля». У «иконы» Антихриста работают два иконописца-­латинянина в широкополых шляпах и камзолах с воротниками жабо. Ещё более откровенна иллюстрация к тексту «Радость на небе после суда над Вавилоном — ​пойте Господу и малые, и велицые» (Откр. 9:5) с параллелью из Псалма 150: «Хвалите Господа во Псалтири и гуслех… в струнах и органех… Всякое дыхание да хвалит Господа». Миниатюра выглядит невероятной для русской рукописи; возможно, это — ​сатира на бояр, принявших церковную реформу. Перед Престолом царя Давида с псалтырью в руках рядами расположились греки (?) в чёрных «рогатых колпашных» (по выражению Аввакума) камилавках, а также латиняне в локонах, в тех же широкополых шляпах и с жабо, играющие на трубах, скрипках, барабанах и флейтах. В центре композиции, откинув достающий до пят рукав кафтана, на органе музицирует боярин; справа от него «латинянин», в красных коротких шароварах и широкополой шляпе с бантом, нажимает на педали органа. Иллюстрации рукописи выполнены двумя художниками — ​мастером и учеником. Творчество первого представляет собой незаурядное явление в книжной миниатюре. Главное достоинство выполненных им миниатюр заключается в мастерстве и детальности рисунка, в своеобразии и красоте личного письма. Для некоторых деталей в миниатюрах использован «двойник» — ​способ нанесения золота по серебру.

Благодаря яркой индивидуальной манере этого мастера удалось установить происхождение рукописи. Оказалось, что ведущий художник «Тихонравовского Апокалипсиса» принял участие в иллюстрировании ещё трёх рукописей. Около 12 миниатюр выполнено им, по-видимому, ещё в качестве ученика, в лицевом толковом «Апокалипсисе» 1660 года (редакции текста с «латинизмами») из собрания Е. Е. Егорова. Из писцовой записи видно, что книга была написана в Паисиевом Галичском монастыре; текст в начале и в конце рукописи, а также большая часть миниатюр выполнены Григорием Семёновичем Зубриковым. На листах также есть владельческая запись 1662 года с указанием прозвища писца — ​Григорий Поляк, которую оставил «чёрный» поп Варлам Костромского Ипатьевского монастыря. В лицевом «Житии Иоанна Богослова» 60‑х годов XVII века из собрания П. П. Вяземского ученик и мастер поменялись ролями: Григорий Поляк выполнил только текст, а все иллюстрации, замечательные по художественному исполнению, принадлежат уже ученику. Ещё один лицевой «Апокалипсис» из собрания Е. Е. Егорова с текстом той же редакции, что и список 1660 года, выполнен вновь обоими художниками «Тихонравовского Апокалипсиса». На принадлежность всех четырёх рукописей одной книгописной мастерской указывают стилистическая общность почерков и идентичность разлиновки листов (в «Тихонравовском Апокалипсисе» — ​вставной лист с текстом).Таким образом, «Тихонравовский Апокалипсис» был выполнен в книгописной мастерской, возглавляемой Григорием Семёновичем Зубриковым (Поляком), находившейся сначала в Паисиевом Галичском монастыре, затем — ​в Костромском Ипатьевском. Именно для рукописей этого региона особенно характерно включение в их состав с XVII века Сказаний о явлении и чудесах Феодоровской и Казанской икон Богородицы. Прозвище Поляк, «западная» выучка художников и латинизмы в текстах рукописей, возможно, указывают на происхождение Григория Зубрикова, а также его помощников из областей Речи Посполитой. Они могли быть как переселенцами, так и пленными поляками, традиционно ссылаемыми в Галич и его окрестности. Парадоксальным образом творчество этих талантливых мастеров было использовано средой, откровенно противившейся, в условиях проводимой церковной реформы, западному влиянию.Татьяна Анисимова