Апокалипсис сего дня. О будущем откровенно

В один обычный день, в пятницу 18 июля 2003 года, когда всё было как всегда, где‑то прогремели взрывы, где‑то была невероятная жара, кто‑то покончил с собой из-за очередного политического скандала, а где‑то появился невиданный доселе вирус, быстро распространяющийся, поражающий виновных и невинных гнойными язвами, — ​я отчетливо понял, что умру. Всё было как всегда, вокруг меня расстилался небольшой провинциальный Вавилончик, миллионов так на пять, в котором было довольно товаров золотых и серебряных, и камней драгоценных и жемчуга, и виссона и порфиры, и шёлка и багряницы, и всякого благовонного дерева, и всяких изделий из слоновой кости, и всяких изделий из дорогих дерев, из меди и железа и мрамора, корицы и фимиама, и мира и ладана, и вина и елея, и муки и пшеницы, и скота и овец, и коней и колесниц, и тел и душ человеческих. Большинство грешило, единицы молились, а по телевизору по одной программе шёл «Армагеддон», по другой — ​«Апокалипсис», а по третьей ещё какое‑то мутное повествование о Теле Христовом, о том, как за ним гоняются иудеи и магометане, католики и протестанты, и учёные определяют, что тело принадлежит к 33 году от начала нашей, нашей с вами, эры. По МТV, слышимому из раскрытого окна напротив, громко пела молодёжная группа «Апокалиптика», совсем уж непонятно о чём, но относительно мелодично. Всё было как всегда, нормально, буднично, привычно.

Ничто не располагает к хилиазму и эсхатологии больше, чем обыденность — ​и с ужасающей ясностью я понял, что умру. Когда я умру, я ещё не знаю, но само знание этого факта непреложно, и ничто не в силах отменить ни факта моей смерти, ни моего знания о нём. Впрочем, скажете вы, каждый смертен, в этом знании нет особой исключительности, и какая разница, знаешь ли ты, что умрёшь через пять лет, или через десять, или ничего не знаешь, а умрёшь завтра — ​тоже мне, проблема… Ведь к тому же каждый бессмертен, спешу добавить, потому как хотя и нет во мне Веры, но какая‑то маленькая вера, как в каждом мыслящем человеке (а я мыслю и существую, вне сомнения, и этим отличаюсь от большинства живущих на земле), во мне присутствует. И присутствует большое уважение к Вере, — ​так вот, и сам я совсем недавно говорил ровно то же самое своему любимому другу, когда он сообщил мне, что у него рассеянный склероз, что жить ему осталось недолго, и что он не знает, способен ли он будет в скором времени передвигаться, и что его смерть неизбежна. Мне казалось, что я говорю нечто умное и утешительное, я тогда сам ещё не знал, что тоже умру, не знал с той очевидностью, с какой узнал это сейчас, в совершенно заурядный день 18 июля 2003 года.

Теперь мне пришлось убедиться, что мои слова были невероятно глупы, глупы, как могут быть глупы слова человека, мнящего себя вечным в своей ограниченности, и именно поэтому не осознающего, что смерть совсем рядом, под боком, что она физически ощутима, что она спит, ест и пьёт вместе с тобой, и что ты был просто слеп и этого не видел, а теперь, вдруг, прозрел, и увидел её, и не то чтобы испугался, но это открытие заняло все твои мысли, и не избавиться тебе от него, не уйти, приходится с ним учиться жить, а это очень непросто. Не то чтобы она была очень костлява и скалящимся скелетом сидела напротив, нет, это скорее вечность, ощущаемая как тёмный чулан, вход в который всё время рядом с тобой, и тьма из чулана, когда остаёшься один, вдруг всей тяжестью наваливается на тебя, и страшно, плоско страшно тебе, никто не может помочь, и гóлоса играющих на гуслях и поющих, и играющих на свирелях и трубящих в трубы в тебе уже не слышно будет; не будет в тебе уже никакого художника, никакого художества, и шума от жерновов не слышно уже будет в тебе; и свет светильника уже не появится в тебе; и гóлоса жениха и невесты не будет слышно в тебе: ибо купцы твои были вельможи земли, и волшебством твоим введены в заблуждение все народы. Я умру из-за всего, что меня окружает, так как смерть — ​прощание с окружающим, со всем любимым, со всем ненавистным, со всем безразличным.

Я проснулся от мира и понял, что вскоре не будет ничего, Ничего, НИЧЕГО — ​не то чтобы будет НИЧЕГО, а — ​НИЧЕГО не будет — ​разительная разница, пока ещё дарящая какие‑то переживания: холодный ужас, отчаяние и ненависть. Смерть — ​причина для ненависти. Каждый из живущих на земле переживает Апокалипсис, каждая жизнь кончается Апокалипсисом, и миллиарды миллиардов апокалипсисов сливаются в один единый миг, когда сделалось безмолвие на небе как бы на полчаса и Ангел, которого я видел стоящим на море и на земле, поднял руку свою к небу и клялся Живущим во веки веков, Который сотворил небо, и всё, что на нём, и землю, и всё, что на ней, и море, и всё, что в нём, что времени уже не будет.
В Откровении нет времени, и в единое целое слито в нём то, что было и то, что будет, как в формуле Вечности, которой недоступны ни жалость, ни сострадание. Нерон и нашествие гуннов и монголов, Холокост и ГУЛАГ, одиннадцатое сентября и ауто-да-фе, чума и атомная бомба, моя смерть и смерть всех, кто дороже мне моей жизни, сплетены в единое целое, нет между ними ни разницы, ни промежутка, и в словах святого Иоанна Богослова можно прочесть всё это, и ещё тысячи тысяч других событий человеческой истории и человеческой жизни. Не в силах вынести страха Вечности, земное сознание цепляется за множество конкретных и единичных апокалипсисов, стараясь превратить Откровение в повседневность, в будничное явление, что всегда рядом, чтобы привыкнуть к ощущению Конца, и множит, множит изображения ужасов, стараясь сделать их привычными, как документальные съёмки. Чтобы человечество не сошло с ума, ему было даровано Откровение, и человечество размножило его, и пережило, и оказалось, что ничего страшного, что в Конце нет безысходности, и что Свидетельствующий сие говорит: ей, гряду скоро! Аминь. Ей, гряди, Господи Иисусе!
Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь. Жить можно дальше. Впрочем, быть может, это всё произошло 14 января 1203 года.Аркадий Ипполитов

«Это — ​конец», — ​как поётся в начале известного фильма, приглашающего к путешествию в «сердце тьмы».«Я был в духе в день воскресный…» — ​написал Иоанн Богослов на острове Патмос, открывая свои откровения в «Откровении» («Апокалипсисе»), преисполненные, как четыре животных, гневом, огнём небесной справедливости, безумными земными бедствиями и светлым восторгом новой жизни через «вторую смерть», данную праведникам, тем, кто не предал истину и веру; и всем тем, кто покаялся и заслужил второго запретного плода — ​от древа жизни, чтобы уподобиться «Нам», и пить в Граде Небесном чистую воду блаженной Вечности, где нет Зла, но только Добро и Дух, только «благодать со всеми вами».

Суть только в том, считаешь ли ты этот убогий мир, где мы ограничены во всём совершенном, окончательным, — ​«концом», или жизнь — ​всего лишь подготовительная борьба за место под райским солнцем, предшествие Вечности, против которого всегда сражается Время — ​дьявол, пожирающий сыновей человеческих.Если Бога нет, то ты — ​враг, ибо «если Христа нет, я всё равно выберу Христа» — ​можно перефразировать известный богословский софизм, поэтому в Апокалипсисе нам уготовляется расправа над миром-­блудницей и воскресение для тех, для которых сей мир — ​труп. Но «чтобы приготовить рагу из зайца, нужно иметь в наличии зайца», а «христианство — ​это вещь, за которую убивают», как сказал один правовернейший и набожнейший католик — ​герой Г. К. Честертона.

Я помню год Чернобыля, когда люди бросились читать и отгадывать сокровенное и таинственное Откровение, когда мой сокурсник Костя Смородин прославился на весь СССР строчкой «сладкий воздух пахнет чернобылью»; и я тоже заглянул в конец Библии, страшась узреть конец света, но обнаружил, что там вообще нет последовательности и времени, как нет света — ​в нашем понимании, — ​но есть лишь мир греховный, который надо убить, не сберегая, как душу, для того, чтобы обрести «вторую смерть» и «узреть Господа живого». Я облегчённо вздохнул, поняв, что ещё много всего предстоит здесь, а «там» — ​всегда «там», и Небесный Заяц обретёт разящую плотскую мощь не прямо вот теперь, а можно ещё пообывательствовать; но я вижу уже сейчас умственную деградацию человечества, бескрайнюю плоть победившего материализма, почти абсолютную утрату самих представлений о святости, маразм царствующей демократии‑­толпы и олигофрению властвующей монархии-­тирании.

И чего тогда жалеть этот свет?
Веришь ли ты в возмездие, во Второе Пришествие, либо строишь капитализм с человеческим лицом — ​личное дело каждого, ибо у нас есть свобода, как бы ни старались её забыть.
После гексаграммы «уже конец» в И Цзине следует заключающая — ​«ещё не конец», но мы не ждём перемен!
Мы взалкали ответов и доказательств; Апокалипсис нам обещал их реальность; мы теперь страшимся конца света, одновременно почему‑то чая воскресения из мертвых, что уже противоречит одно другому, и «всё‑таки я верю», что мы получим свыше — ​по полной программе. И уже в этой жизни.
И уже получаем.
Но блаженны те, кто не видели и уверовали. Это — ​конец?
Он — ​всегда.Егор Радов

Ещё совсем недавно (по историческим меркам) мысль о том, что земной мир и человеческая история конечны во времени, считалась само собой разумеющейся. То, что сотворено из небытия, по исчерпании своего смысла и своей цели обречено прийти к неизбежному финалу, и эта вера есть общечеловеческая ценность в наибуквальнейшем смысле слова. Тысячелетиями люди молились самым разным богам, но в этой вере они все были согласны. Отрицающей же эту прежнюю очевидность прогрессивной вере в то, что есть у мироздания начало, нет у мироздания конца — ​всего‑то двести лет, тогда как слову «апокалипсис» в общепринятом для нас смысле — ​девятнадцать с лишним веков. Для христиан мысль о конце истории тем более естественна, ибо у них она базируется не только на общечеловеческой логике суждения, но и на вере в воскресение Христа из мёртвых, в котором христиане усматривают безусловный залог истинности слов Спасителя, «паспорт истинного Бога» (В. С. Соловьёв). Тому, кто верит в Христа воскресшего (что является чудом, опрокидывающим все прежние представления о логике мироздания), странно было бы не верить Его словам о втором пришествии, когда небо распахнётся великой молнией от востока до запада и все увидят сходящего с небес Сына Божьего.

Другое дело, что эта вера (как и всякая вера вообще) удобопревратна и порождает постоянный соблазн срыва в апокалиптическое настроение, соблазн расчислить сроки, неведомые никому, кроме Отца Небесного, и строить свою жизнь и веру, как если бы никакой тайны сроков не было и конец истории то ли уже состоялся, то ли идёт в точности по распубликованному расписанию. Именно этот соблазн по поводу и без повода закрывать историю (чем христианские секты немало грешили) и поспособствовал нынешнему парадоксальному положению дел, когда об исчерпанности цели и смысла человеческой жизни не говорит только ленивый, когда просветных картин будущего никто уже не предлагает; изображение некоторой грядущей Катастрофы есть излюбленное занятие художников — ​и при этом всякий положительно-религиозный разговор о знамениях времени воспринимается как неслыханное мракобесие. Люди готовы сколько угодно смаковать апокалиптические приметы — ​но только так, чтобы ни за что не звучали слова «Страшный Суд» и «Второе Пришествие». Признать — ​по совокупности подступающих признаков — ​конец истории ещё возможно, увидеть за этим Христа, «грядущего со славою судити живым и мертвым», — ​невозможно никак. Вероятно, слова «Ей, гряди, Господи Иисусе!» настолько не вмещаются в современную душу, что вариант: «И люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную», — ​нимало при том не желая внять смыслу этих бедствий — ​ощущается более предпочтительным.

Между тем знамения времени и в самом деле выглядят весьма неблагоприятными, и притом — ​логически-­объективно неблагоприятными. Конечно, при желании в любом частном безобразии можно усмотреть антихристов коготь, однако нынешние знамения именно что совсем не частные, но описываемые термином nec plus ultra — ​«дальше некуда».
Было бы полбеды, если бы нынешняя Америка всего лишь много на себя брала. Много на себя брали и Наполеон, и Гитлер, и Сталин, однако при них всё же не ставился в непосредственнопрактическую плоскость вопрос об учреждении всемирного правительства, которое навсегда покончит с мирским злом и дарует всему человечеству блага свободы и демократии. Из Вашингтона заявка на роль всемирного императора поступает в самом откровенном виде и встречается униженным поклонением — ​«Кто подобен Бушу сему и кто может сравниться с ним». Сам Егор Егорович Буш всё же слишком идиот, чтобы успешно претендовать на роль всемирного императора, чьё царствование продлится 42 месяца, — ​хотя и на той же линии. Но проблема в том, что заявка сделана и по существу не оспорена, а вслед за Бушем можно ждать и более подходящего кандидата. Главное — ​сама претензия на однозначно антихристову роль если и встречает возражения, то лишь в плане чисто прагматическом — ​за какую цену хульному зверю можно и поклониться, а за какую — ​больно дёшево будет. В религиозном плане всё считается чистым, хотя более всемирной власти, чем та, на которую претендуют США, не бывает.

Не менее значима и заявка антропологическая — ​претензия на переделку уже не природы, не общества, но непосредственно самой человеческой натуры. Открытым текстом объявляется, что в новое общество, в постиндустриальный горний Иерусалим может войти лишь новый человек, вполне попаливший в себе наследие прежней репрессивной цивилизации, все её табу и предрассудки — ​причём список необходимых переделок таков, что полностью исключает не то что исповедание любой положительной религии (все они объявляются недопустимо тоталитарными), но даже и простое различение добра и зла. От прогрессивных книг какого‑­нибудь Тоффлера мороз по коже идёт — ​и прежде всего потому, что если авторы антиутопий знают, что изображают земной ад, то мыслители подобные Тоффлеру искренне полагают, что рисуют картины земного рая. И здесь всё то же nec plus ultra — ​если полной переделке подвергнут уже и сам человек и в результате этой переделки он полностью утрачивает образ и подобие Божие, то что ещё дальше можно переделывать и зачем дальше нужна история?Тут проблема в том, что земное мироздание не бесконечно, а ограничено стенками. Когда людская греховность и горделивое расчеловечивание окончательно упрутся в эти стенки — ​тогда и прозвучит труба архангельская. Знамение же времени в том, что небольшое пространство, ещё отделяющее от этих стенок, успешно и с каким‑то диким упоением преодолевается.Максим Соколов

Один апокалипсис — ​страшная и загадочная книга, страшная правда о страшном конце. К счастью, апокалипсисов много, писались они до Христа, писались они и много позже. Кто видел один триллер — ​тот будет бояться любого шороха, кто видел два триллера — ​будет невозмутим даже среди грозы. Можно не читать двух апокалипсисов. Даже нужно их не читать: Церковь включила все апокалипсисы, кроме текста Иоанна Богослова, в число «апокрифов», книг, которые чем больше читаешь, тем меньше знаешь — ​как с супружескими изменами, которых чем больше, тем меньше супружества. Чтобы почувствовать, как повторение меняет предмет, вполне достаточно читать обычный Апокалипсис. В нём удвоение возведено в куб.

Один всадник на бледном (на самом деле, «хлористом», «зеленоватом») коне — ​кошмар. Но когда рядом скачут ещё всадники на чёрном, белом и гнедом конях, это уже не кошмарные звери, а ослепительные цвета. Что повторяется, то вычёркивается. Общий знаменатель — ​не знамя, а подставка для знамени.Иоанн вычёркивает почти всё, потому что весь его текст — ​почти! — ​составлен из многократных повторов. Дальше всего от понимания Апокалипсиса вечно оказываются те, кто решает, что семь печатей, семь звёзд, семь светильников — ​это всё ужасно важно и подлежит тщательному толкованию. Важно это ужасно, толкованию не подлежит никакому, потому что бессмысленно толковать толкование.

«Апокалиптические картины» в отчаяние ввергнуть не могут, они слишком (и специально) карикатурны. В отчаяние может повергнуть то, сколько же людей не желали видеть в Откровении — ​откровение. Откровение Иоанна Богослова постоянно пытаются открыть. Что же мешает увидеть, что ларчик‑то не просто открывается безо всякого ухищрения, но что ларчик — ​открыт? Человек не видит будущего, когда пытается смотреть глазами всего человечества. Поэтому в третьем лице можно говорить о прошлом и настоящем, но не о будущем. В Библии почти все книги написаны от третьего лица, ведь они — ​о том, что было. От первого лица написаны только Апокалипсис (и те небольшие апокалипсисы, которые кусочками вкраплены в тексты Ветхого Завета) и Песнь Песней. Понятно, почему: Песнь Песней говорит о будущем любви, Апокалипсис говорит о будущем веры.

Нельзя любить от третьего лица (хотя любителей изображать такую любовь много, слишком много), нельзя от чужого лица и веровать. В одиночку человек умирает, в одиночку воскресает — ​а Апокалипсис именно о смерти и воскресении. По этой же причине Апокалипсис — ​единственная из книг Нового Завета, которую не читают во время богослужения. «Быть или не быть» написано для публики, потому что бытие человеческое вообще процедура до ужаса публичная. «Воскресать или не воскресать» написано для себя. Апокалипсис написан для себя, это не одна из книг Библии, а записная книжка среди книг. Соответственно, и читать Апокалипсис нужно только для себя. Поэтому его бессмысленно толковать — ​ведь толкуют всегда для другого. Когда толкуют Откровение, то обычно толкуют, чтобы ближнего убедить — ​испугав, завербовать — ​поразив, или просто смешать с грязью — ​запутав.Из Апокалипсиса вечно шьют штандарт, под которым человечество должно чего‑то там делать или куда‑то там двигаться; похоже на попытку сделать из носового платка знамя. А Апокалипсис — ​носовой платок, и прикладывать его нужно к собственному шмыгающему носу и к своим покрасневшим глазам. Другому предлагать Апокалипсис просто негигиенично. Апокалипсис не нужен другому, ибо он всегда о том, что другой спасён и свят. Апокалипсис — ​книга о спасении другого по той простой причине, что он написан «не мной». Не я видел ангелов, не я видел праведников у престола Агнца, не я вошёл в небесный Иерусалим. Я — ​тот, кого автор Откровения увидел в горящей сере, в пещерах и в пасти дракона.

Это так просто, казалось бы, — ​вспомнить, что ты не Иоанн Богослов. Но сколько же раз люди, считающие себя богословами, решали, что и Апокалипсис, коли у них есть диплом теолога, они могут читать с точки зрения праведника. Конечно, они всё понимали с точностью до наоборот. В Средние века Апокалипсис понимали лучше, потому что считали, что все окружающие спасены. Все были крещены, все были в лоне Церкви — ​во всяком случае, формально. И тогда человек, в котором жила совесть, пугался и начинал иллюстрировать Апокалипсис, потому что чувствовал про себя — ​нет, я недостоин, я не устою, и я боюсь. Это был святой страх, и это были дивные иллюстрации, потому что они были миниатюры, а не плакаты; не для показа по телевидению или, поскольку телевизора ещё не было, — ​не для вывешивания на стенах замков и на перекрёстках. Рисовал конец света каждый в одиночку, и смотрел конец света каждый в одиночку, как, собственно, это и будет при действительном конце истории, когда спасётся всякий, кто будет искать не убежища в толковании или в толпе, а замрёт — ​единственный грешный человек перед Единственным Праведником — ​Христом. Яков Кротов